Артём что-то показывал близняшкам на экране смартфона, передразнивал кого-то, намеренно картавя больше, чем обычно, племяшки хватали его за руки, притоптывали, сгибались от смеха.
И Милка, щёки которой горели от коварного виноградного вина, вдруг вполголоса сказала, тронув Никиту за рукав, уверенная, что за общим гулом голосов, за переливчатой музыкой никто её не расслышит:
— Знаешь, а я хочу сына. От тебя — не девочку, сына.
А Никита наклонился к ней и со страшной улыбкой, обезобразившей его лицо, прошипел, копируя её интонацию, так же как Артём копировал кого-то невидимого:
— Знаешь, а я ненавижу детей. И близнецов тем более. И все эти их… погремушки.
Милка отпрянула от него — не как от чудовища, а как от собственного отражения в мутной речной воде — отражения безобразного, кривого…
Ночью она придёт к нему, сядет возле кровати на пол и будет говорить, спрашивать, малодушно сморкаясь, размазывая слёзы по щекам:
— Почему ты думаешь, что я не понимаю? Я понимаю, Никит! У меня… было такое. Давно было. Никто этого не знает, потому что гнусно это и противно. Хочешь, расскажи своё, я пойму!
Он промолчит, лёжа с открытыми немигающими глазами, смотря в потолок, желая только одного — чтобы она поскорее ушла. Она опустится лбом на его локоть.
— Ну хочешь, я расскажу?
Не поворачивая головы, высвободив руку методичным движением, вставив наушники, Чиж ответит:
— Нет. Мне это не ин-те-рес-но.
Ни застывшее его лицо, ни эту фразу Милке уже никогда не забыть.
IV
Летом в общежитии обычно никого нет. Не совсем легально, под предлогом помощи с ремонтом, в распоряжении Олеси и Артёма маленькая комнатка. Ночь, прохладная, августовская. Та самая, когда в небе танцуют метеоры, а с яблонь падают первые бесполезные плоды.
Артём проводит указательным пальцем по светлой линии, которая осталась от бретельки купальника, как по следу от падающей звезды:
— Лесь, а чего ты хочешь?
— Есть хочу. Слышишь, в пузе революция? — она тащит его руку к своему впалому животу.
Он бы защекотал её, конечно, но пока сопротивляется:
— Да погоди, неугомонная. От жизни чего ты хочешь?
— В смысле?
— В прямом. Вот какая у тебя мечта? Если уж море сбылось, следующая — какая?
— Чтобы бабушку по телеку показали, — она чеканит без паузы, будто заученно.
— Чего?..
— Я же с бабулей выросла, Тёмка.
— Это я знаю.
Олеська поворачивается на бок, обнимает его, тычется носом куда-то в ухо.
— Она всегда говорила: вот добраться бы до журналистов, всё бы сказала, что на душе наболело.
Он приподнимается на локте, заглядывает ей в глаза. «Нет, не может быть. Никто же не знает, что отец на телевидении сейчас». Спрашивает:
— А что наболело?