А потом поехала нога на валуне, резко дёрнулся, и как скрутило, думал, зубы искрошу. Не помню, заорал или нет. И всё — темнота.
Очнулся я не от боли, от сырости. Вода, вода… Льётся, шумит, клокочет. Бьёт по голове, стекает за шиворот. Чуть пошевелился — и боль вернулась сразу.
— Живой? Тёмыч, ты живой? Держись, братан, держись.
Чиж рядом, вот плечо его. Наощупь тянусь к нему, толкаю, мол, нормально. Понимаю, что сижу, прислонившись к чему-то твёрдому, надёжному. Вокруг темно, потоки воды льют куда-то вниз, грохочут. Цежу сквозь зубы:
— Куда ты меня… приволок?
— Куда надо. Сиди, не дёргайся. Милка вниз удрала, пока я с тобой возился. Я тебя ещё ниже метров на сто оттащил. Не спрашивай как. Но потом дождь хлынул.
— По прогнозу не должно бы… я смотрел.
— Хреново смотрел! А с горы с этой смыло бы нас, как котят. Но смотрю — тропка вбок и камень этот здоровый, хотя бы ровно около него. Не скользко. Вот и дотащил тебя.
Я понял, где мы. Выходит, в долгу я теперь перед тобой, Никитос. Да, вот так братанами и становятся.
Ливень нарастал. Чиж матерился в голос — всё равно эту грозу не перекричать — он остался без сигарет, и даже вечные его два коробка спичек вымокли насквозь, превратились в кашу.
Боль накатывала спазмами. Я зубы стискивал, чтоб не орать, лечь было невозможно — захлебнёшься. Он пытался усадить меня, голову хотя бы прикрыть, что-то ещё говорил, но сквозь грохот дождя я различал его через слово:
— …Прорвёмся, Тёмыч… Глыба-то тёплая, чуешь?
— Нет. Слушай, Чиж.
— Ну?
— Эта каменюка — Лунный камень, отец рассказывал. Если я сдохну, ты Олеську привези сюда.
— Кого-о-о? Ты нормальный?
— Хорош, а? Я без неё никак, — и только сказал, так и выгнуло меня снова в дугу.
— Тёмыч. Слушай сюда. Ты мне всякую чушь не городи, потом жалеть станешь. Ночь эта — не вечная. А с Олеськой уже пол-универа переспали.
— Заткнись.
Знаю я про неё. И про Лазарева знаю. Да ведь и про меня тоже все знают. Тёмочка, смазливый мальчик, девок меняет как перчатки. Так ли оно? Видимость… И девушка-москвичка — видимость, и старые фотки — и те не с моей, а с очередной Антохиной пассией.
И снова боль. Да сколько можно? Люди в горах руки-ноги ломают, а я, недоделанный, с желчным свалился. Что ж у меня всё не так-то, а?
Говорить я уже почти не мог, изнутри будто кромсали заживо, единичные спазмы слились в один постоянный. Хотелось только одного — биться затылком об этот камень.
— Ну чего, дурно? — Чиж снова тормошил меня.
— Нет, бля, зашибись.
— Терпи. Милка наверняка до дождя успела. Теперь на уши весь поселок поднимет.
— Поднимет. Надёжная она. Женишься?
— Тёмыч… Она больше как друг мне. Разные мы.
— Одинаковые. Женись, говорю.
— Женюсь, братан, женюсь. Как скажешь.
Не верил я ему. Он поддакивал просто. Просто потому, что плохо мне было, потому что не знал — дотянем мы до утра в горах или нет. Молнии… Или искры от проводов, не разберёшь. И уже ничего не разглядеть в этом буйстве, словно огромный великан злится, куражится… И опять — провал. Только голоса какие-то, голоса…