— Заборчик ваш подвинуть придётся. Объездную дорогу мы строим. Тяжёлый транспорт здесь пойдёт, фуры, стройматериалы…
Ну они все вместе и решили, что нафиг это надо. Сад жалко, конечно. Хурму, беседку с киви. А потом прадед сгонял в Лазаревское, приглядел домик. Ну и переехали всем табором. У тёти Гуналы уже двое, третьего ждёт, и чего теперь им — этими выхлопами дышать? Ни днём, ни ночью покоя не будет. Правильно сделали, я думаю.
Короче, про практику. Ещё весной написал я в Дендрарий, мол, такие-то, хотим пользу принести. А они — опаньки! — сразу в деканат направление на нас четверых прислали: две недели учебной практики и бонус: «расходы на проживание компенсируем». Я офигел, конечно. А уж Милка как рада была, обниматься полезла. Чиж на шею мне не кидался, глянул как обжёг, но тут уж не отвертишься, и так Олеська категорически отказалась ехать. Я расстроен был здорово из-за этого. Но она упрямая, если вбила себе в голову очередную чушь — не переубедишь. Я пытался, раза три пытался её уломать, но нет, бесполезно. И главное — так и не сказала, почему нет.
Билеты мы заранее взяли, туда-обратно, в плацкарт. С сессией разделались. Доехали, комнатушку прямо на месте сняли. Милка по Дендрарию козой скакала, считала олеандры с самшитами, как велели, тайком юкку какую-то редкую выкопала, утащила.
В итоге на саму практику ушло четыре дня. Всего! И есть у меня подозрения, что тут отец подсуетился, когда на «Кинотавр» в июне приезжал. Хотя… Как он мог узнать? Да и не скажет ни в жизнь. Тем более после того, как года три назад эти тёрки у нас с ним начались.
М-да… Если бы не Антоха, ничего бы и не было. Где братец эти исходники раздобыл? В общем, я уже школу заканчивал, когда узнал, что отец по молодости проституток снимал. В смысле для портфолио. Всяких. И просто девок, и не просто. И не девок. Как Антоха ржал с этих фоток! А мне так противно стало. До тошноты, реально. Прикиньте, мы столько лет на эти деньги жили! Ну психанул я, высказал отцу. А он молчал. А я — нет, я как отрезал тогда: «Мне твои бабки, на голых сиськах сделанные, нафиг не сдались. Сам проживу!»
А потом ещё Антон масла в огонь подлил. Ты, говорит, брательник, свою журналистику только с его помощью осилишь. А без папкиной волосатой лапы слабо?
— Да я куда угодно поступлю!
— Например?
— Да хоть на айтишника, хоть… на биофак! И вообще уеду отсюда, достала меня ваша Москва!
Взял и уехал на родину. Поступил. Вот из принципа — на биофак, реально! С Никитосом на зачислении случайно познакомились, решили хату снимать. Потом он академ на полгода брал, уезжал к себе, ну я и ушёл в общагу, там и веселее, и платить копейки. Подрабатывал статьями, копирайтингом, деньги маленькие, конечно, но почти не переводились.
Короче, побродили мы по Сочи. Суета. Народу толпы. И в хвалёном Олимпийском парке, и в Ривьере, и на морвокзале… На пляж вообще носа не высунешь. Ну и всё, отчёты-печати-подписи получили, на электричку сели и уехали к моим в Лазаревское. Всё равно обратные билеты только через десять дней, так хоть позагорать нормально. Встретили нас офигенно. Семья у нас большая и гостям всегда рады.
А эти двое ходили везде как чужие. За руки даже не держались. Спали на разных кроватях. Я Никитоса спросил:
— Вы чего, поцапались, что ли?
Он только скривился, не лезь, мол. Не поймёшь его.
А Милка — как всегда. Молчала больше и то глядела на него, как на икону, то отворачивалась. Спину спалила. Я, говорит, «Функциональную фитоценологию» читала, увлеклась. Прикиньте? Не, ботаничка — это диагноз. Вот и лежала потом на животе под простынёй, температурила.
Майя Тиграновна сметаны принесла. Я Никитосу и сказал:
— Иди Милке спину намажь.
— Ты мне не диктуй, Тёмыч, а?
И снова так глянул, что жутко стало.
— Слышь, она ж отличная девчонка. Чего ты взъелся?
— А ты че, запал на неё? А, Тёмыч? Скажи? Так забирай, мне не жалко! Такого добра…
— Э, хорош! — офигел я, если честно. Чиж спокойный обычно, как удав. Ну я и развернулся, ушёл.
Нет, не понять мне. И вдруг нахлынуло: «Если бы Олеська вот так сгорела… Прийти к ней с чашкой сметаны, откинуть простыню…» Чудак. Ты даже толком не знаешь, что дальше-то делать.
Ну да, девятнадцать мне. Я не девственник, конечно. Всякое бывало, и целовались, и руки как только ни распускали, и до постели дело доходило. Но проблемка одна есть. Как начнёт девчонка раздеваться… Всё. Паника у меня. Как вижу обнажённое тело — паника. Не отвращение, нет, отвращение было к отцовским фоткам, а тут страх — не могу и всё. Кому это расскажешь? Никому. К психологу меня не затащишь. А вообще у меня много такого: про то, как Антохе тайком бициллин колол, когда тот дрянь какую-то от шалавы подцепил — никому. И про то, как его, братца пьяного, с кухни волоком тащил — тоже. Газ тогда перекрывал, квартиру проветривал… Изменила она ему, видите ли! А если бы я позже вернулся? Как бы мама пережила всё это? И она, и бабка Римма, её мать, они Антоху любят.
Мама-то у нас всех любит — святая женщина. И моё решение приняла спокойно, мы созваниваемся часто. Но вот на тебе — на неё, мирную, тихую — напала зараза эта, рак. Сейчас врачи клянутся, я сам с ними пару раз говорил — после операции прогноз отличный, хвалят её, что обратилась вовремя. Главное теперь — не нервничать. И на солнце ей пока не желательно.
Короче, получается, кроме матери, вечно вокруг меня одни шалавы крутятся, как и у братца, и у отца. И вот эта паника моя — в ней и Антохина вина, наверное. Чего я боюсь? Может, повторения? Что со мной такая же дурь твориться будет, как с ним?
Я привык уже и веду себя одинаково — со всеми почти. Чем легче, не заморачиваясь, общаешься, тем меньше проблем. И никому не важно, что там у тебя внутри — какие книги, какие мысли. «Держи своё при себе, слово говори лишь тому, кто его ценит», — так бабушка говорит. Ещё говорит: «Если твой друг будет на тебе горящей рубашкой — не сбрасывай с себя». Абхазские поговорки — они же в самую точку. С Никитосом мы многое прошли, я ему доверяю, и что бы у него ни случилось, не брошу.
Но вот Олеська — никаких поговорок на неё нет. Всю душу ведь вытрепала! Язва. Язык как жало. Но такая… звонкая. Чистая, что ли. Кудри рыжие… Уткнуться бы носом, эх…
II