Отец смотрит поверх его головы куда-то на стену:
— А? Да. Слушай, Ник, а где мамина книжка кулинарная?
— Тебе-то зачем? — Никите смешно.
— Про щуку фаршированную спрашивают на работе… Ты только маме не говори, я рецепт сфоткаю и верну.
— Ну пап… — Никита пожимает плечами. — На кухне, как всегда, в ящике над плитой.
— Там нет, я смотрел уже… — большая, красивая, ухоженная ладонь зажимает белого ферзя в кулаке, застывает в воздухе.
Никита сглатывает слюну: «Мамина щука — это, конечно, круто… один раз в году она её готовит, эту красоту и вкусноту. Кроме мамы, никто так не умеет». Но отвлекаться нельзя, ситуация на доске — критическая.
— Мат! Пап, всё — мат!
Отец улыбается, кивает, треплет его по голове.
…Утро, будильник — Никите раньше, чем обычно, нужно успеть в школу до прихода учителей, подарки проверить, открытки подписать. Дом ещё только просыпается. Он выползает из своей комнаты, умывается, одевается… Пока закипает чайник, подтягивается раз десять на настенном турнике. Потом жуёт холодную котлету, запивает чаем и идёт в прихожую обуваться.
Так вот же она, книжка! Внизу, на полке под зеркалом. И закладка есть! «Очень свежую щуку почистить…» И дальше — тоже от руки, маминым круглым почерком: «С рыбы аккуратно снять кожу…» А вот разделывает рыбу всегда папа. Точными, осторожными движениями.
На кожаной банкетке — отцовский портфель, под банкеткой — начищенные до блеска туфли, мамина гордость. Отец ездит с шофером, ему не нужна зимняя обувь. Портфель… Никита решает: «Надо книжку с рецептами туда положить, точно! И мама не заметит, и отцу — приятно».
Он щёлкает замком, расстегивает молнию. Портфель как-то услужливо распахивается. Документы, ежедневник… а сверху — два шуршащих пакета. Никита удивлённо переворачивает, рассматривает их, в каждом — погремушка. Одинаковые, деревянные, только цвет шариков в середине — разный. Один шарик синий, другой — голубой. «Подарки для кого-то на работе, — догадывается он. — У папы добрая душа». Никита слышит шаги, поднимает голову.
В дверях стоит отец.
— Пап. Доброе утро! Я нашёл книжку. Просто положить тебе хотел, извини. А это кому?
Отец тяжело опускается на банкетку.
— Значит, время пришло. Ник, позови маму.
От его тона — обречённого и гордого одновременно — холод бежит у Никиты по лопаткам, и что-то чёрное заплывает прямо в душу, заполняя непонятным и страшным.
Мама, такая уютная, утренняя, в халатике поверх сорочки, уже колдует на кухне. Никита берёт её за руку, тянет в прихожую.
Отец медленно поднимается к ним навстречу, говорит быстро и чётко.
— Сын. Света. Я ухожу. Не смогу по-другому. У меня дети.
— Какие дети, Пашенька? О чём ты? — мама улыбается, вытирая руки белоснежным полотенцем.
— Двойняшки. Если точнее — близнецы.
Мамин вскрик режет уши.
Никите бы остаться, быть рядом с ней, вместе было бы легче, но он выбегает на улицу, впихивая ноги в ботинки уже на площадке.
Он не знает, что будет дома дальше. Он бежит по улице, глотая морозный воздух, и кричит, орёт на всю улицу:
— Так не бывает, не бывает так!
А в голове у него тупо вертится бесконечное, закольцованное: «Со щуки аккуратно снять кожу… Аккуратно. Папа! Отец! Ты же умеешь — аккуратно…»
Мама, нежная, добрая мама, вычеркнет отца из их с Никитой жизни. Запретит ему общение с сыном, процедив на прощание: «Только сунешься сюда — убью! Мне плевать на твои регалии!» Она даже не станет подавать на алименты.
V