Запах ментола и вишни щекочет ноздри… Девятый час. Поздно… И Милка вспоминает, по какой причине она вообще согласилась прийти сюда. Она выходит в полутёмный коридор, идёт на спокойный, ровный звук голосов. Никита на диване, в центре, одна рука за головой. Слева от него, нога на ногу, Ксюшка, сзади, облокотившись на спинку — Лина, почти касаясь грудью его волос. Или не почти? У Милки слегка темнеет в глазах, рамы на стене сливаются в единое жутковатое полотно, но голос её звучит ровно:
— Ксюш. Ты про атлас Гофмана в оригинале говорила. Покажи мне, а?
— Какая ты занудная, Соколова! Отстань уже. Чего-то не устраивает — никто тебя не держит.
А ладонь её, Ксюшкина, на его коленке.
Милка разворачивается.
«Ревность? Дурацкое слово. Ревнуют своё — к чужому. А он — не твой. Так ведь и не их. И не поймёшь — шутка это или они обе и вправду злятся? На кого? На тебя — помешала? Да и чёрт с ним, с этим ботаническим атласом! Домой». Она отыскивает в прихожей свой рюкзак, хватает ботинок и застывает, услышав:
— Ну что, красотки, пойду я, пожалуй. Мне тут пешком минут пятнадцать.
— А кто тебя отпустит?
— Оставаться — так всем вместе. Даже Настюха домой не поехала.
— Никит. Ну жутковато нам одним в чужой квартире, пойми.
— Ок, уговорили, но Соколову-то не пускайте на ночь глядя, ей на другой конец города переться.
— Не младенец, сама решит.
И тут в Милке неожиданно просыпается упрямство, которое, как мартини с соком, смешано с подобием мазохизма: «Нет — останусь. Всем вместе? Ок. Смотреть на это всё? Ну и что. Зато буду знать».
Она бросает обувь, хватает из рюкзака телефон. Набирает городской номер:
— Дедуль, не переживай, я переночую в общежитии. Да, готовимся. Нет, не голодная, — тараторит, ни капли не смущаясь от собственного вранья.
II
Музыка гаснет… истлевшим угольком, усталым фонариком. И вот кто-то уже плещется в душе, кто-то помогает Ксюшке застилать постели. Девчонки укладываются по двое в спальнях, периодически мелькая полуголыми красивыми телами. Никите разобрали диванчик в библиотеке, он полулёжа что-то набирает на планшете.
Милка снова уходит на кухню. Долго читает этикетки на средствах, что забавно висят на рейлинге. Моет, протирает тарелки и бокалы. Собирает мусор в пакет с завязками, ставит на плиту чайник. Красивый, с золочёной ручкой и такой же пипкой на крышечке.
Ксюшка стоит в проходе, облокотившись на косяк:
— Хорош греметь! Иди спать уже, а?
— Ксюша, это правда важно. Здесь точно Гофман…
— Слушай, ты двинулась уже. Давай завтра. Иди ложись, там тахта в дальней спальне, подушка есть и плед.
— Я приду, приду. Вот чайник вскипит, и приду. Ложитесь.
Ей слышны голоса, хохот Насти, страшно-дурашливый голос Никиты, гораздо позже — редкие всхлипывания Динки.
Она сидит притаившись, как мышка. А когда всё замирает и из звуков остаётся только трамвайное позвякивание, крадётся в коридор. Как бы невзначай толкает дверь. И правда — заперто. Улыбаясь, тянет носом воздух. Пахнет сигаретным дымом.
«Курит на балконе? Да, наверное… Пусть, пусть хоть обкурится. Главное, что не с одной из них. Ладно. Надо спать. Может, лучше здесь, на кухне? Нет, тут холодно, ноги мёрзнут…»
Она умывается, распускает хвост, надевает футболку, которая не пригодилась на физре, потому что как раз с неё, с последней пары, они и удрали.
По дороге в спальню ещё раз тихонько останавливается возле двери.
Тихо-тихо нажимает на ручку, и тяжёлая дверь вдруг поддаётся, ползёт внутрь.
Она подкрадывается бесшумно, босиком это не трудно. Спит?.. Опускается на колени возле дивана, на жёсткий плетёный коврик. Когда глаза привыкают — любуется, долго… Точёный профиль, тонкие губы… Сил нет терпеть, молчать, сдерживаться — никаких сил у неё больше нет. И когда сердце колотится уже где-то почти в горле, когда она слышит собственный пульс — только тогда руки, только лёгкие, тонкие пальцы, лишь касаясь кожи, пробегаются по его щеке, гладят висок, ямочку под рассечённой мочкой уха…