Она растворяется в нежности, задыхается от того, что вот он здесь, с ней и только с ней. И она знает, уверена — ему нравится, пусть он и делает вид, что спит. Ресницы его чуть вздрагивают, и дыхание — уже неспокойное.
Нельзя останавливаться… выступ ключицы, плечо, локоть, торопливо — по середине груди… Обратно вверх… Его выдох. Разочарованный?
«Нет? Не надо? Хорошо, хорошо, так — не буду…»
Какое же это счастье — угадывать. Целовать его лишь кончиками пальцев. И снова — вниз по груди, по вздрогнувшему животу и так смело — чуть ниже…
Никита резко садится на кровати:
— Уверена? — хрипловато шепчет.
В ответ — её нелепое, уже запоздалое:
— Я замёрзла…
Он беззвучно смеётся, двигается к стене, потянув её за руку:
— Иди сюда. Сейчас будет жарко.
И больше — ни одного слова. Только дыхание, горько-сладкое дыхание, и его губы, которые невозможно отпустить ни на миг.
Что это? И правда — жар. Стучащее в виски слово «вместе…» И гладкое, ровное такое скольжение, совсем не резкое, словно по волнам. Но она ничего не понимает. Она не чувствует собственного тела. Для неё главное — он. Главное — с ней. Что ещё нужно?.. Он упирается руками в пружинящий диван, и она видит силуэт его тела на фоне высокого незашторенного окна, видит, как двигаются его мышцы. Милка обвивает его ногами и тает, тает… Чувствует, как он сдерживает стон, как резко покидает её, чувствует тягучие капли кожей живота, и его губы уже не требовательно, а благодарно спускаются к её шее…
А потом магия испарится. Он рывком сядет на край дивана, быстро наденет джинсы, бросит вполголоса:
— Я сейчас приду.
И где-то вдалеке, словно за горами и долами, за полями и лесами, зашумит вода… И Милка, закрыв глаза, будет лежать с головой под одеялом и ждать.
«Он же сказал: “Приду…” Он вернётся и снова будет с тобой. И тогда точно — навсегда! Куда угодно. Лишь бы с ним. И тогда ты скажешь ему всё — что не можешь без него жить, что он самый лучший на свете, что даже дышать без него — невозможно…»
Но он не придёт. Раздастся сухой щелчок открывающейся двери, лёгкие его шаги… И зазвенит тишина… Она сползёт с узкого диванчика, вытрет живот краешком пододеяльника, натянет почти до колен так и не снятую футболку и робко выйдет из комнаты. Сядет напротив него за кухонный стол, не зная, что сказать, что сделать. И прошепчет, даже не подняв взгляд, самые нелепые слова в своей жизни:
— Ты позвонишь?..
III
Я ждал чего угодно. Хотя нет — скорее всего, даже не ждал, а хотел — её слёз. Со всхлипываниями, с дрожащими плечами… Чтобы можно было поправить растрёпанные волосы, мятый платок достать из джинсов, что намертво пропахли дешёвым моим табаком, и вложить в эти смешные ручонки. Да что ж ты заладил: смешные, смешные! Уже совсем не до смеха. Одно дело — стебаться с теми, гладкими, приторными, мериться — кто кого переязвит. И другое — вот это, что было пять минут назад.
Залетев в ванную, включаю вытяжку, всасываю пару сигарет сразу. Офигеваю сам от себя, от звона в голове, от глуповатой улыбки в зеркале.
Отличница… Маленькая, но до безумия смелая отличница… И пусть бы они услышали, как скрипел диван, пусть бы зашли, и тогда ты уже никуда бы не делся и выкрикнул бы им: «Что, получите, развратные сучки? Думали, это вы играете? Ан нет — у меня своя игра, вам непонятная! Вы мне ни нафиг не сдались, нет. Вот, смотрите, завидуйте — мелкий, ласковый мышонок, который будет только со мной…»
А потом, когда засовываю голову под струю воды, накрывает реальностью. Неужели опять — лажа? Не только твой мышонок-то, вот оно как… Но ведь она и не говорила тебе, что это первый раз. Тогда, на балконе, когда ты говорил ей о тренировках, о посёлке своём, а она смотрела на тебя, как на икону, там и слова-то не нужны были, потому что были её губы, такие же, как только что — и упрямые, и послушные…
Нет, нет, не об этом, не сейчас. Но признайся — хотел же оказаться первым? А кто не хочет? Видел, что она уже влюблена в тебя по уши, что ревнует дико. Но как держалась, а? Смелая девчонка. Так чего же тебе надо было? Сопротивления? Боли? Крови? Нет. Три раза нет. Не было. Ни хрена из этого не было! Сама пришла, сама захотела, ты только дверь открыл. И на тебе, Чиж, получи. Отличница? Окей. И в учёбе, и в сексе.
Не могу я заставить себя зайти обратно в комнату. Она выходит оттуда сама, ноги голые, майка длинная, не по размеру, как чужая. Садится напротив. Как будто ничего и не произошло. Как будто это так для неё… привычно? Сделать то, что не вышло у этих кукол. Да говори уже как есть. Соблазнить? А что, скажешь, нет? Да. Да и ещё раз да. Уверенно и со знанием дела.
И это её почти беззвучное: «Ты позвонишь?» вызывает у меня припадок бешенства. И что за манера такая — тихо говорить? Почему каждое слово отгадывать нужно? С трудом могу процедить:
— Угу.
— Но… Ты и номера не знаешь.
— Скажи, я запомню.
— 22-55-424.