«Кто там ещё? — думает Милка. — Динка, Лина, Настя — все здесь. Элита… Для Лины тебя вообще будто нет, пустое место. Для остальных — так, удобное приложение к учёбе. И уж точно — не подруга. И ведь если б не поругалась с Олеськой, если бы не Ксюшкино обещание, ты бы ни за что сюда не поехала. Ясное дело, теперь должна будешь. Что именно? Как обычно — курсовик или лабу. Разберёшься потом».
Она режет апельсины кружочками, осторожничает с незнакомым керамическим ножом. Открывается входная дверь.
— Что, не ждали?
Рыжая половинка, брызгаясь, выскальзывает из рук, прыгает по полу. «Никита? Он… Почему никто не сказал, что он придёт?..»
— Ждали, ждали!
— А почему один? А Тёмыч? Игнорит наше общество, значит? Ну-ну, припомним.
— Он же писал тебе, занят сегодня. Плюс он не пьёт. А я вот не такой правильный, я к вам сбежал.
Милка слушает, пытается понять: «Значит, приглашали… значит, сказали адрес? Ну да, ну да… тебе же докладывать не обязаны…»
Его встречают шумно, ведут по квартире, показывают комнаты. Раскат смеха в спальне — Милка слышит что-то про кресло и Камасутру, морщится.
«Может, уйти? Ты же здесь вообще случайно. И позвали-то, наверное, по приколу. Думали, откажусь. А может — напоят, вот так вот весело поржут… А если… Если будет как тогда?»
Она замирает, боясь утонуть в воспоминаниях. И тянет, тянет время… Дорезает апельсины, долго ищет бокалы в кухонных шкафах. Нет, до кухни компания даже не дошла. Милка делает вдох, проскальзывает в гостиную. Никита сидит верхом на стуле, положив руки поверх спинки. Встречает её мягким, тягучим взглядом, чуть заметным кивком. Она опускает голову, шепчет: «Привет», расставляет конусы бокалов. Он заканчивает какой-то пошлый то ли анекдот, то ли случай:
— … Так и жил один.
Девчонки смеются, заливаются.
— Ну, а ты, Чиж? Ты-то сам? Что такой одинокий?
— А мне, может, девушки неинтересны?
— Не верю! Гонишь!
— Ого! Вот и разгадка!
— В смысле?
— Так про вас с Тёмкой слухи разные ходят…
— Э, полегче. Тёмыча не трожьте, у него девушка на родине.
— Ну так это у него, а мы тебя спрашиваем.
— Я к отношениям морально не готов.
— Так давай мы это исправим, а, Динуль, ты как, за?
— А то!
— Я вас разочарую, дамы. Даже время не тратьте.
Его смех. Гортанный, переливчатый, он манит, заколдовывает. Но Милку сейчас коробит, просто разрывает на части, внутри неё — оживший, разбуженный часовой механизм, он тикает, он на грани, малейшая неосторожность — и рванёт. Пока она держится, пока она ещё способна на подобие рассуждений: «И не скажешь им ничего. Вот и стой истуканом, улыбайся, а ещё лучше — шагай обратно на кухню. Да, тащи фрукты. Кто ты? Никто. А он? Он им зачем? И зачем он смеётся? А что ты хочешь им сказать, если ничего и нет? Если кроме того вечера, когда вы целовались, и одного-единственного раза, когда он за руку тебя держал, — не было ни-че-го? Что ты хочешь, Милка? Чтобы он обнял тебя у них на глазах и сказал: “А мы вместе!” Так? Почему нельзя так? Потому что это неправда?»
— Ну всё, хорош, — Никита уже разливает «Бьянко».
— Чиж, а давай на брудершафт?
— Рано, рано, не торопите.
Она сидит, дежурно улыбаясь. Цедит только сок. Потом все танцуют, но совсем немного, опасаясь соседей. Потом спорят о генной инженерии слегка уже нетрезвыми голосами. Потом Динка рыдает в трубку, Настя с Линой курят на кухне в вытяжку, потому что Ксюшка запретила до темноты выходить на балкон.