— Ну…, о том как ты докатился до такой жизни.
— Товарищ капитан, а можно с вами откровенно поговорить?
— Валяй, Андрюха, нам с тобой теперь довольно часто придётся откровенно разговаривать на тему — Что такое Хорошо, а что такое Плохо? — Я впервые и намеренно назвал сержанта по имени, да ещё и в таком панибратском тоне, что подчинённый воспринял обнадёживающим признаком.
— Товарищ капитан, раз откровенно — так откровенно. И я постараюсь объясниться, а вы постарайтесь понять меня. Если по-честному, то я имею право ходить в эти самоволки и не вижу здесь никакого криминала. Тем более, что спиртные напитки не употребляю, а просто знакомлюсь и гуляю с девушками. Свои солдатские обязанности выполняю в полном объёме. И вы не можете меня упрекнуть в этом плане. — Груза замолчал, ожидая какие-либо возражения с моей стороны, но я молчал, заинтересованно слушая подчинённого и терпеливо ожидая, куда может завести извилистая дорожка его мыслей.
— Так вот, я прослужил уже три года, в отличие от простых срочников, которые кто год служит, кто через полгода на дембель пойдёт, а кто только сейчас призвались в армию. Вот им то и не положено бегать в самоволку. А я, всё-таки, отслужив три года, нахожусь как бы на положении сверхсрочника и в принципе имею право на свободный выход в город. Тем более что вы всё равно меня уволите недели через три. Ну вот, в принципе, и всё.
— Что ж, товарищ сержант, убедительно…, убедительно. Можно сказать, что вы меня почти убедили, — я замолчал и полез в ящик стола, откуда достал большую, девяносто страничную тетрадь с многозначительной и умной надписью — «Дневник индивидуальной работы с личным составом». Груза, услышав мои последние слова, радостно заулыбался, считая что он сумел договориться с командиром батареи. Я же, сдунув лёгкую пыль с обложки, открыл на чистом листе тетрадь и вверху листа написал — «Сержант Груза Андрей Владимирович», после чего откинулся на спинку стула и после недолгого молчания продолжил.
— Много ты тут интересного сказал и правдивого. Я же, как командир батареи, отдаю должное тебе, как прослужившему три года. Да…, согласен, что почти все немногочисленные срочники нашего кадрированного полка, по сроку службы сопляки по сравнению с тобой. Но вот меня смущает слово, которое ты сам назвал — это «Как бы». И это слово, что бы ты тут мне не бухтел, оно меняет всё. Ты, Груза, такой же срочник как и все. И как за любого срочника я, командир противотанковой батареи, несу перед государством, перед командованием полка, перед твоими родителями полную юридическую, моральную, материальную и психологическую ответственность. А так как я уважаю сам себя как личность и как офицера, то не позволю, чтобы из-за какого сопливого пацана, мне выговаривали и выражали сомнение в том, что я тебя не поставлю в стойло. Так что все мысли об своей исключительности, в связи с тем, что ты прослужил три года, можешь благополучно засунуть себе в задницу. И чтобы больше не слышал даже шёпота о том, что ты имеешь какое-то там мифическое право на свободный выход. Этот свободный выход называется ёмким словом — САМОВОЛЬНАЯ ОТЛУЧКА из части и может наказываться в уголовном порядке. И если ты не поймёшь меня и будешь и дальше так себя вести, я сделаю всё, чтобы ты вместо дембеля, так на полгодика попал в дисбат. Тебе понятно, сержант, что тебе сказал командир батареи?
Груза дерзко ухмыльнулся на мои слова:
— Товарищ капитан, только пугать меня не надо. Всё что вы тут говорили — мне говорили и говорили много раз. А результат в том, что вместо дисбата я оказался здесь. И вы меня точно также спихнёте на дембель. Вам что — Эти неприятности нужны что ли? Я со своей стороны обязуюсь больше не попадаться. Ну, а сдадим целину — лучше увольте меня сразу.
Я манерно захлопал в ладоши:
— Браво…, браво…, Груза. У меня к тебе даже уважение повысилось, за твои смелые слова. Повезло тебе, очень здорово повезло, что попал ты не в пехоту или к примеру к танкистам. Там бы тебе за такой демарш поставили по стойке «Смирно», а потом заехали в рожу, чтобы ты своё место знал. Ну, а я люблю учить таких молодых людей по-своему. Медленно и уверенно. Вот прямо сейчас и начнём.
— И для начала начнём с Уголовного кодекса, глава двенадцатая «Воинские преступления»…
— Товарищ капитан, товарищ капитан, — прервал меня Груза и тоскливо заныл, — да я эту двенадцатую главу всю наизусть знаю. Хотите сейчас на память процитирую 245 статью «Самовольная отлучка»?
Не дожидаясь моего согласия, монотонным голосом стал цитировать содержание:
— Молодец, знаешь. Так и запишем. Главу номер двенадцать «Самовольная отлучка» знает и понимает её последствия. Ты видишь, сержант, как всё просто. Два раза попадёшься — и если я скотина и сволочь по жизни, то спокойненько сдаю тебя в дисбат. Так что ты зря насчёт пуганья. Всё по — чесноку.
— Не…, товарищ капитан, вы меня в дисбат не сдадите. Не такой вы человек, — уверенно заявил подчинённый, продолжая упорствовать.
— Правильно. Не сдам. Это было бы просто и не честно по отношению к тебе. Я тебе дам время осмыслить и понять, что если ты и дальше будешь нарушать дисциплину, то тебе дисбата всё равно не избежать. Вот с завтрашнего дня и начнём. Только сразу предупреждаю, в эту ночь даже не думай в самоход идти — сразу в дисбате окажешься.
Сержант в самоволку не пошёл, но в течение трёх последующих дней получил от меня три выговора, за существенные нарушения формы одежды. Я специально не придирался, но наказывал за дело, стараясь, чтобы при каждом объявлении выговора присутствовал свидетель. Тут же делал запись в карточку учёта поощрений и взысканий и предлагал расписаться в графе ознакомлен.
Груза, не стесняясь, от души веселился над моей, как он считал, наивностью, а я, усмехаясь, отеческим тоном говорил:
— Сержант, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним…
Машины были за эти дни приведены в порядок и вскоре мы выехали в целинный лагерь. Чтобы убрать Грузу подальше от города, договорился с подполковником Лебзиным, что мой сержант остаётся в лагере на охрану машин вместе с тремя солдатами с ремонтной роты и не только остаётся, а остаётся старшим. Чтоб вдобавок ещё и чувствовал ответственность.
Но все мои благие намерения рухнули на второй же день существования целинного лагеря. Я слез с мотоцикла «Урал» около палатки и сразу же увидел свежие и многочисленные огрызки от огурцов.
— Товарищ капитан, во время моего дежурства происшествий не случилось. — Браво доложил сержант, выскочив из палатки на шум двигателя мотоцикла. Время было часов десять утра и, судя по заспанной, неумытой роже, спал сержант беспробудно.
— А это что такое, Груза? — Я кивнул на огрызки огурцов и замусоренную территорию вокруг палатки.
— А…, это. Это мы сейчас, товарищ капитан, быстро уберём, — Груза засуетился и попытался сунуться в палатку, чтобы поднять остальных, но я его остановил.
— Не…, Груза, я ведь не про мусор спрашиваю, а имею ввиду твою самоволку. За мусор пусть тебя зам по вооружению трахает.
— Ни как нет… В самоволку не ходил, — твёрдо и уверенно, выдержав мой взгляд, заявил сержант.
Я болезненно поморщился:
— Товарищ сержант, мы же с тобой договорились — бороться по-честному. Я тебя ловлю, а ты пытаешься честно служить. Или ты своего командира батареи за дурака считаешь? Я ведь тоже могу сыграть честно, тебе же хуже от этого будет. А чтоб ты меня за дурака не считал, скажу: ходил ты, сержант, за огурцами в теплицы, которые около Горного щита. А немного зная тебя, скажу больше: воровать не пошёл, а подошёл к сторожу Митричу и тот тебе сам дал огурцов. Могу ещё добавить — он предлагал тебе выпить самогонки, но ты дипломатично отказался. Самое херовое, что ты оборзел — даже за собой огрызки не убрал. Вот за это я тебя накажу. Иди, приведи себя в порядок, разбуди своих подчинённых, а я подумаю какое тебе наказание определить.
Груза в удивлении выкатил глаза: