— Надо выстрелить пару раз в воздух, капитан. Солдатам и так подозрительно ваше поведение — ночью, один вы идете топить морпеха. Всегда по трое, а тут — один. Они не поверят, что вы в одиночку меня столкнули. Давайте вашу пушку. Все должно выглядеть достоверно.
— Пополнение тебе. Открывай.
Прыгаю по ступеням. Нижний пролет обрушился. Осторожно держась за арматуру, спускаюсь на руках в груду обломков.
— Как вы думаете, Лео, на кой хрен мне лезть в вашу войну, когда я только-только выбрался из своей?
— Ладно, что-нибудь, да получится, — успокаиваю я капитана, озабоченного скорым прекращением вольной жизни.
Наша комендатура на Руо до Банко — бывшая школа из потемневшего от времени кирпича. Подходы заставлены примитивными противотанковыми «ежами», сваренными из обрезков трамвайных рельсов. Сплетения колючки превратили проходы во двор в уродливые лабиринты. Из окон верхнего этажа сквозь разнокалиберные мешки с песком торчат пулеметные стволы. На заборе белеет грубо намалеванная надпись: «Осторожно — мины!»
— Успокойся и сиди тихо, — говорю в окровавленное лицо — кровь стекает с разбитого лба, куда его приложили кастетом, как только он открыл двери «посыльному». — Тебя не убьют. У тебя алиби, тебя оглушили и связали.
— Тут еще проще. «Дюпон» вытесняет их с рынка и стремится взять под контроль их предприятия и Латинскую зону соответственно. Для этого и были созданы несколько политических партий с нелепыми программами, направленными на дестабилизацию обстановки. Дальше предполагался очаг нестабильности, невозможность урегулирования, так как выдуманные партии не способны к диалогу и по сути, являются просто деструктивными образованиями, нарастание межэтнических конфликтов, ухудшение экономической ситуации в Латинской зоне, что еще больше обостряет все противоречия и ведет к социальному взрыву. Затем ввод имперских сил, миротворческая операция и переход зоны под имперский протекторат. Потом, соответственно, под единое управление «Дюпон», как наиболее развитому экономическому образованию. Ситуацией не замедлил воспользоваться Демсоюз. Ему спешить некуда. Рано или поздно планета сама упадет к нему в руки. «Тринидад Стил», естественно, тоже не сидит сложа руки, с ее подачи в боевые действия вмешиваются хорошо оснащенные наемники, причем не только местные, многие партии перекупаются, создаются новые. Демсоюз выглядит в глазах совета директоров временным и весьма полезным союзником, происходит частичная консолидация интересов, и вот в этой мутной воде ловят жирную рыбу миллионы заинтересованных людей. По обе стороны.
— Ты — это кто? — злюсь, перескакивая на очередной каменный островок.
Крики вокруг. Боль в глазах.
Жутковатое ожидание взрыва витает в воздухе. Господи, не дай мне сдохнуть, как крысе! Господи, только не в этом клоповнике! Господи…
— Минометчиков нашли?
— Иногда в подвале расстреливаем. Иногда прямо тут, — он, извиняясь и даже смущаясь, вполне натурально показывает на металлическую стойку. — Но это кто не выдерживает. Еще отвозим на крилевую ферму на окраине и в воду сбрасываем. Эти твари даже костей не оставляют.
После небольшой паузы раздается щелчок замка. Видимо, пароль оказался правильным. Один из конвоиров остается у входа. Технический этаж, судя по трубам и вентилям на одной из стен, превращенный в застенок пополам с гауптвахтой, шибает в нос таким амбре, что задерживать дыхание становится бессмысленным — запросто откинешь копыта. Дышать ртом тоже идея так себе. Какая-то подвальная разновидность джунглевого гнуса клубится вокруг, норовя забраться во все щели. Ряд грубо сваренных решеток тянется до самого конца помещения. Часовой с тяжелым многозарядным дробовиком на плече — такой же зачуханый пацанчик, который дежурит у ворот, разве что постарше немного, мысли его тусклы и беспросветны, как и окружающее нас пространство, я не понимаю ни слова — он даже думает по-португальски, а я с детства не полиглот. Португальский я знаю на уровне «quanto este esta?» — сколько это стоит, чтобы можно было спросить дорогу или купить пива в Латинских кварталах. Из-за решеток на нас равнодушно смотрят изможденные лица. Носы заострились на бледных щеках — мертвецы, которые живут по инерции. Скоро и я таким буду. Если повезет. Останавливаемся у дальней стены. Надо же — одиночная камера. Какой почет! Что и говорить, приятно, когда тебя уважают.
Пригибаясь, чтобы не выдать себя ростом, возвращаюсь к машине. Конвойные развалились на сиденьях, задрав ноги на панель, и с увлечением пускают дым колечками — кто кого переплюнет. Винтовки их небрежно лежат рядом — чего бояться, они у себя дома. Скоро наступит демократия, всякие обязанности перед ненавистным государством отменят, и не надо будет отдавать честь революционным командирам. Их тоже отменят. Так они думают, лениво споря о том, разрешит ли сеньора Марта революционному патрулю попользоваться услугами ее заведения бесплатно.
Куда уж яснее. Патронов постоянно не хватает, стрельбы устраивать негде, стрелять учатся во время редких акций и на макетах, щелкая курками при пустых магазинах. Упор в бою делается на внезапность и на огневую мощь на предельно близких дистанциях. Каждая акция репетируется в подвалах и на пустырях, где старая мебель, камни и пучки бурьяна обозначают укрытия и цели. Рукопашному бою никто не обучен, да и некогда его проводить — акция редко длится больше трех минут. Взорвал — обстрелял — отступил. Зато бойцы сильны в конспирации, скрытном проникновении, просачивании на вражескую территорию. Многие из них родом из трущоб и нижних уровней мегаполисов, это умение каждый из них впитывает с молоком матери. С такой вот кавалерией мне и предстоит поставить уютный городок на уши.
Далеко слева переливается заревом огней никогда не засыпающий город. Крилевая ферма на поверку оказывается старым покосившимся причалом, уходящим далеко в море. Единственный источник света — звездная россыпь в ночном небе, да ее отражения в едва шевелящейся маслянистой воде. Пластиковые щиты под ногами все перекошены, кое-где чернеют дыры, там, где настил сорван непогодой. Едва не наступаю в один из таких провалов.
Он часто-часто кивает головой, не сводя с меня повлажневших по-собачьи преданных глаз. Группа оружия не обращает на хозяина ни малейшего внимания. Щепки, отработанный материал. Стул, на котором тот сидит, и то более полезен, чем этот перепуганный бифштекс. Расположившись у окна за поваленным набок столом, бойцы с хлюпаньем смакуют холодное баночное пиво, найденное в холодильнике. В головах у них пустая безмятежность. Это их привычная жизнь.
Обычно, от таких «приглашений» не отказываются. Попасть в список кандидатов в городские партизаны — все равно, что купить билет в один конец. Никогда не знаешь, кто из уличной толпы однажды оттеснит тебя к стене и предложит «поговорить». Может быть, твой бывший друг. Или сантехник в синем комбинезоне.
— Э, нет, садж, — веселый голос, — потерпи, брат. Скоро приедем. Девки, солнышко, все дела… Все, как раньше. Что-то дурь тебя не берет. Стас, вкати ему боевого.
— Но знакомству с вами я рад. Честное слово. Возможно, просто обстоятельства так сложились.
— Именно тот, Генри. Вы позволите мне вас так называть?
Мы уже перестали менять квартиры каждую ночь — город практически наш. С относительным комфортом я устроился в отеле «Копакабана» под надежной охраной целой стрелковой группы. Я хожу на службу, как на посменную работу. Буднично и без страха. В отсутствии постояльцев персонал отеля рад и таким клиентам, как мы. Единственное неудобство — вот уже пару недель нет горячей воды и обед из простой овсянки в ресторане стоит дороже прежнего банкета, но мне плевать — я счастливый обладатель имперской наличности, что регулярно поставляет мне служба майора О'Хара. Каждую ночь после возвращения из очередной стычки, я снимаю стресс и напряжение посредством жарких объятий черноволосых бестий с восхитительно мягкими губами. Посредством этих объятий я пытаюсь передать Шармиле свою страсть и любовь. И крепкозадые смуглянки с благодарностью воспринимают мою искренность, удивляясь самим себе и еще больше — необычной для белого страстности.
Пляж окончательно глушит меня грохотом музыки. Юноши, дети, старики, молодые женщины с завлекающими улыбками и солидные корпоративные менеджеры, развязавшие свои клубные галстуки, все самозабвенно отплясывают на песке вокруг оркестровых площадок, часто босиком, разгоряченные, возбужденные, огненные. Они прерываются на пару минут, чтобы хлебнуть ледяного пива или колы тут же, поблизости, у ближайшего передвижного бара, и снова расправляют плечи и закатывают мечтательно глаза при совершенно невозмутимой физиономии, так что становится видно, как бурлит в них сдерживаемая лава желаний. Они так красивы и вдохновенны, что ничуть не ассоциируются с теми угрюмыми озлобленными отбросами, которые живут у нас в Латинских кварталах, но в танце они становятся так похожими на них, и я сразу вспоминаю разнузданный карнавал в Зеркальном, и таких же детей, еще вчера голодных, немытых, а сегодня счастливых и радостных, и людей, которые не имеют других забот, кроме главной — радоваться жизни, и нет у них ни безработицы, ни нищеты, ни счетов за коммунальные услуги, ни нудной череды беспросветных буден. Вокруг на много километров сейчас нет ничего — нет революции, нет политики, нет супружеской верности и измен, нет погибших или пропавших родственников, разграбленных домов, брошенных имений, нет собачьих бегов и торговли сексуальными рабами, сейчас всем плевать на курс тринидадского реала и на очередное поражение сборной города по футболу. Потому как — Новый год, и жизнь продолжается, и она, несмотря на новые законы и рост цен, прекрасна. Грохот и разноцветные вспышки над морем — не огонь нашей артиллерии, это разминаются многочисленные салютные команды, пристреливаясь своими фейерверками к ночному небу.
— Не нужно было ходить к майору Каимми, дорогой мой. Я же вас предупреждал, — мои слова окончательно сбивают беднягу Кейроша с толку. Он совсем запутался: кто я — шпион, морпех, или сам дьявол. — Раздевайся, быстро!
«Как больно! Глаза! Мои глаза!» Многоголосый мысленный вопль вот-вот разорвет череп.
— Так держать, Барбос! Дай зажигалок!
— Продолжайте. Или перейдем на вашу конспиративную квартиру?
За прошедшие сутки я здорово привык к голосам внутри черепушки. Пугаться перестал. Более того, сегодня ночью я начал воспринимать еще и эмоции окружающих. Глупости, скажете вы, слушая мою галиматью, бред контуженного. Может быть. Какое-то время мне самому хотелось в это верить. А так — или я с катушек слетел, или и впрямь экстрасенсом заделался. Нет, не тем экстрасенсом, что пудрят мозги доверчивой публике в студиях. Настоящим, без дураков. Если я напрягусь, то могу прочитать любого из проносящейся мимо толпы. Уродов, что по бокам у меня сидят, читать не интересно. Тот, что слева, постоянно деньги свои пересчитывает, вспоминает номера счетов. И еще повторяет без конца последовательность обслуживания лаунчера «Дымка». Профессионал, мать его. Тот, что справа, Белый, тихо ненавидит Дикого. За то, что командиром группы назначили не его, за то, что Дикий заставляет со мной таскаться, вместо того, чтобы просто пристрелить, за то, что опять проиграл ему пари, и теперь от премии за мою душу не достанется ему ни хрена.
— Понял, сеньор тененте.