И все-таки я продолжаю чувствовать себя неуверенно. Как-то подозрительно хорошо все идет. Весь мой скудный опыт гласит — если сейчас тебе спокойно — жди беды. Жизнь солдата — сплошные качели. Если не наступил на мину в патруле, не торопись радоваться — завтра снайпер прострелит тебе ногу. Если нарвался на засаду, не падай духом — завтра подвезут свежий сухпай и даже пиво. Убили товарища у тебя на глазах — ну что ж, тем больше шансов за то, что пиво окажется холодным. Я привык быть суеверным. На войне суеверие не самый большой недостаток. Если тебя пнули, — не беда, радуйся, что не сломали ногу, если же пинка удалось избежать, смотри под ноги — где-то тут должна поджидать свежая куча. Может быть, я потому и жив до сих пор. Дурные предчувствия копятся внутри меня в холодный ком.
— Нам не привыкать, — заверяет меня Лео. — В этом мы собаку съели.
— Скорее, враги революции, — тороплю я. — Пока патруль не вернулся. Нашумел я прилично, вот-вот товарищи понаедут.
Ярус, в котором проживает человек, и его месторасположение говорят о многом. Прежде всего — о статусе жителя. Чем ниже ярус — тем ниже статус. И тем меньше и дешевле жилье. Мы живем в Манаусе, ярус три. Еще недавно жили на восьмом. Потом мать потеряла работу и пришлось срочно подыскивать квартиру попроще. Нам еще повезло — четверть населения Сан-Антонио вообще живут в минусовых уровнях и неделями не видят солнца. На минус двадцатом, говорят, почти нечем дышать.
Некоторое время я жадно насыщаюсь. После месяцев однообразной пищи и пережитых приключений еда кажется мне восхитительной. Леонард не отстает. Мари жует понемногу, скорее из вежливости, чтобы поддержать компанию. Я проглатываю креветки под жгучим соусом, ем их так много, что это выглядит, на мой взгляд, неприлично, и тогда я переключаю внимание на другие блюда. Мари ухаживает за мной, она отбирает мою тарелку и наполняет ее рассыпчатым рисом, а потом обильно приправляет его чем-то густым и пахучим.
— Понял тебя, Сито. Раз в минуту докладывай. Вторая и пятая, наблюдателей назначить, срочно. Докладывать каждую минуту!
— Понял, сеньор, — лепечет гроза контрреволюции. Косясь на ствол пистолета, шустро обегает машину и вытаскивает труп на песок.
Наводчики — низкорослый толстяк Гинле и худосочный юноша со странной фамилией Лула, наблюдают за мной с некоторой опаской.
В очередной раз заглядываю в его растревоженную черепушку. Делать это не слишком приятно — каждый раз, словно в яму с помоями спускаешься. Как, говоришь, зовут местного начальника Безопасности? Ага… Вот. И как ты с ним связан? Ого! Совместный бизнес по содержанию публичного дома. Неплохо.
— Извините, капитан, — не даю ему договорить, горят уши. — Я не учел вашего опыта. Больше не повторится.
Звериные вопли сжигаемых до костей живых существ. Я бы рад закрыть свой череп, но не могу. Чужая боль врывается мне прямо в мозг. Смертный ужас. Ненависть. Ярость. Леденящий страх, лишающий воли. Снова боль. Не выразить словами, как больно. Тонны боли! Километры боли! Гигаватты боли! КОП снова переступает, разворачивает торс. Бухает безоткатка. Яркая вспышка вспухает дальше по улице, там, где лежали наши пулеметчики.
Мутная пелена сквозь искры в глазах. Что-то огромное заслоняет свет. От его поступи дрожит палуба под ногами. Яростно тру глаза, смаргиваю слезы. Рев многоствольного пулемета разрывает мне перепонки. Да это же КОП! Комплекс огневой поддержки мобильной пехоты! Наши!
Генри вполне может помочь мне, а может и в момент сдуть меня с лица земли, если я покажусь ему чрезмерно осведомленным.
— «Смысл существования городского партизана, основное состояние в котором он действует и выживает, заключается в том, чтобы стрелять. Городской партизан должен знать, как хорошо стрелять, потому что это требуется для его типа боя», — читаю вслух. — Все трое. Каждый день ровно по два часа в подвале учиться целиться и спускать курок. Целиться вот по такому куску бумаги, — я показываю грубо вырезанный из старой газеты силуэт с нанесенными на него черными угольными метками. — Через три дня приму зачет лично. Кто не сдаст — расстреляю. Мое слово верное, клянусь Девой Марией.
— Пункт один мне не нравится, — заявляю я безапелляционно. — За тот короткий промежуток времени, что у нас есть, элитного подразделения из ваших бойцов не сделать. Да и нет у меня таких навыков. Я морпех, а не спецназовец.
— Не, брат. В Косте ты быть никак не мог. Косту полмесяца назад взяли. Ты в Олинде, не сомневайся. Не дрейфь, выкарабкаешься, братан. И не таких откачивали.
— Ты знаешь, о чем мы с тобой хотим поговорить? — голос делает ударение на «мы».
— Не болтай, — еще раз напутствую я, — и кончай зубы у мертвецов дергать.
— Открывай быстрее, амиго. Нападение.
— С удовольствием, Леонардо.
Мари вносит поднос с кофе. Никаких тебе новомодных гравитележек. Простой деревянный поднос. Нет ничего лучше, чем аромат свежезаваренного кофе, который смешивается с ароматом подающей его женщины. Округлое лицо Мари серьезно, она встревожена и смотрит на Лео вопросительно. Он едва качает головой. Голову даю на отсечение — Мари улыбается мне виновато, снова оставляя нас вдвоем. Пока мы будем разговаривать, женщина будет тихо сидеть в соседней комнате, а если разговор пойдет не туда, она принесет нам бисквиты и чай, а потом выстрелит в меня из небольшого бесшумного пистолета отравленным дротиком. Мари — не профессиональный киллер и убивать меня ей не хочется. «Он такой забавный», — думает она, проверяя пистолет в маленькой кобуре под складчатой юбкой.
— Собака империалистическая, — отвечает второй, — как будто ей работать. Так и норовит последнюю копейку вытянуть из трудового народа. Ткнуть ей в морду ствол и попросить вежливо. Никуда не денется. Сказано же в книге — от каждого по способностям, каждому по потребности!
— Ну-ну, садж, все нормально, — совершенно как ребенка, утешает меня медик. — Надо же, как коктейль-то тебя торкнул.
Вдруг понимаю, что в голове моей только я. Никаких чужих мыслей. Напрягаюсь, нащупывая сознание медика. Пусто, я опять нормальный. Да где же я, черт возьми! И кто я?
— Сеньор тененте, у второй группы тяжелого оружия проблемы, — докладывает запыхавшийся посыльный из группы связи, — у гранатомета села батарея, стрелять смогут только одиночными и без точного прицеливания.
— Группа пять. Дом обрушился, ничего не видно, пыль кругом, остались минометчики и пулеметы на улице — отзывается кто-то срывающимся голосом.
— На, прижми, — говорит, подавая марлевый тампон. Все, что он может сейчас сделать.
Он громко бьет дубинкой по стене. Хлопает об пол стакан с минералкой. Я тоскливо ору. Мне даже притворяться не надо. От моего воя радостно сжимаются сердца конвоя за дверью. Ори, ори, собака имперская…
— Все мы на войне, — философски замечает он. — Причем, на общей. Просто время от времени меняем место службы.
Я перестаю чувствовать вкус кофе. Озвученный расклад не укладывается в голове.