Упоминание святой не оставляет моим палачам шанса. Если человек так клянется, значит так и сделает.
Вместе с родителями я выхожу из церкви Санту-Амару. Низкое серое здание с крестом на фасаде теряется на фоне громады дистрикта Веракруш. Так его называют местные. И я в том числе. На городских картах небоскреб обозначен как «Дистрикт номер триста». Никто его так не называет. Никто в Сан-Антонио не называет дистрикты так, как они поименованы на картах. Кому придет в голову звать огромные бетонные коробки, в каждой из которых проживает около десяти тысяч живых душ, по номерам? Любой местный легко отвечает, откуда он. Салвадор, третий ярус. Или — Сан-Бенто, ярус шесть-ноль. И его так же легко понимают. Так говорят все. Все, кроме жителей пригородов. И приезжих. Наверное, из-за этого и те, и другие относятся к обитателям мегаполиса как к стаду придурков.
— Если будешь сидеть тихо — останешься в живых, дурачок, — говорю в испуганно вытаращенные глаза. — Сейчас дам тебе в морду, кровь не вытирай. Скажешь, что на тебя напало сразу несколько человек, и ты храбро бился, пока какой-то враг революции не ударил тебя по голове и ты не потерял сознание. Понял? Кивни — понял или нет!
Под дружный смех компании Белый бьет меня кулаком в лицо.
Отворачиваюсь. Не хватало еще с призраками болтать. Слева тело, накрытое зеленым пончо. Край пончо от тряски сползает, открывая белое лицо. Что-то знакомое. Кровь запеклась на подбородке. Это же… Калина! Мать моя женщина, да что это такое! Дергаюсь, пытаясь отползти от жуткого соседства.
Водитель давит на педаль, и с визгом покрышек я едва не прикладываюсь физиономией о спинку переднего сиденья. Шикарная смуглокожая женщина улыбается нам обворожительной улыбкой и, качая бедрами, уносит через дорогу водопад черных волос. Водитель провожает ее восхищенным взглядом. Он все еще не отошел от очарования этого странного города.
— А «Тринидад Стил»?
— Спокойной ночи, милая, — шепчу я в подушку и проваливаюсь в сон.
И вот настал день, когда наемники подожгли свои казармы и начали отход из города. Ощетинившись стволами, они двигались по всем правилам — разведка на колесных мотоциклах, моторизованный авангардный отряд, саперы, основные группы и обозы, фланговое и арьергардное охранения. В них не стреляли на этот раз — просто издевательски свистели из окон. Они уходили на Северо-Запад — шоссе на Нью-Салвадор было услужливо оставлено открытым. Но имперской авиации не удалось поживиться — в западном предместье наемники подожгли и бросили всю технику и растворились среди домишек, мелкими группами просачиваясь через перелески в джунгли.
— Поживее, Роберту, — тороплю я.
— Эй, кто тут! Медик есть? — спрашиваю.
Бамм!
— Что-то подобное я и предполагал, — признается майор. — Наша сторона тоже заинтересована в сохранении города. Он ценен сам по себе. К тому же, у меня есть что вам предложить в обмен.
— Если кто забудет вытащить магазин перед упражнением, лучше пусть сам удавится. Потому как казнь ваша будет ужасной. Я не потерплю нарушения революционной дисциплины! — ору я в их небритые рожи.
Мои сопровождающие промеж собой зовут меня не иначе, как дьяволом. За три дня я затрахиваю их до смерти. В первый же день я решаю избавиться от ненужного балласта. Уж коли мне суждено всюду видеть эти звероподобные рожи, так пусть уж они будут моим личным резервом. Зову их «первый», «второй» и «третий». Плевал я на их собачьи клички. Будут откликаться так, а не иначе.
— Глянь-ка, а морпеху не нравится! — гогочет тот, что справа. — А говорят, голубых у имперцев нет.
Тененте Ян опускает глаза. Ответ ясно читается в его голове.
— Да нет, Генри. Дело вовсе не в этом. Точнее, не только в этом.
— Сколько смотрю на них, все привыкнуть не могу, — говорит он, извиняясь. — Они тут будто из другого теста.
— Что вы, сеньор команданте! Это же сколько времени и средств экономит! Ни тебе расхода боеприпасов, ни похорон. Чик — и готово. Ну, и как средство убеждения тоже неплохо.
Молча киваю. Быть заживо пожранным безмозглыми созданиями размером в два пальца в мои планы не входит. Ряды буйков смутно белеют справа, деля залив на неровные полосы. Интересно, из чего там сети сделаны, чтобы эти твари их не погрызли?
— Да, сеньор тененте!
— В конце коридора сидит, гад! Гранатой не достать его! — откликается ближайший боец и снова палит в темноту.
Я чувствую его искренность, он расслаблен и благодушен, я вполне могу его понять — он вернулся на базу, и на какое-то время он свободен от войны и смерти, в его программе на ближайшие дни только вино, море и сногсшибательные женщины. И он уже не здесь, он в мыслях на ночном пляже, и я вместе с ним чувствую на себе чьи-то обжигающие губы. Мария-Фернанда, крошка мулатка с голубыми глазами. И еще я знаю, что он не испытывает ко мне неприязни, — я для него просто две тысячи кредитов, снабженных ногами для удобства транспортировки.
Скрежет замка. Дверь распахивается. Выражение бесконечного удивления застывает на физиономии часового, когда я бью его прикладом в лоб. С этим выражением он и приземляется на пол, с лязгом и звоном разбросав ключи и оружие. Господи, да это ж детский сад какой-то! Если тут все такие, какого хрена батальон мобильной пехоты не сбросить? Они ж тут всех разгонят как кроликов!
Горничная вне политики. Она мечтает купить крохотный двухместный автомобильчик. Она привыкла обслуживать богатых постояльцев, а не всяких босоногих скотов, как она называет зачастивших в номера революционеров. В спокойную ночь она не прочь подработать дополнительно. Она не проститутка, боже упаси! Она просто любит богатых и уверенных в себе мужчин. Приработок даже доставляет ей удовольствие. К тому же делает ближе заветное двухместное чудо с открытым верхом.
Верзила тяжело падает на задницу, открыв рот. Кровища из перебитого носа льется — что из твоей свиньи. В башке его — только жуткая боль и тупое изумление.
— Что-то не так, сеньор команданте? — беспокоится капитан. Он нервно оглядывается в сторону темного берега.
Еще можно пойти в армию. Вербовщики обещают золотые горы. Ни разу не видел, чтобы кто-то, завербовавшись, вернулся обратно. Может быть, там, куда они уехали — рай земной, а может быть, их уже черви доедают. Говорят, в случае смерти солдата, его родне платят огромную компенсацию. Вроде не врут. Парни рассказывали, как в шестом жилом секторе одна женщина получила такую компенсацию за погибшего брата. На следующий день соседи нашли ее труп за взломанной дверью. Человек с такими деньжищами ниже тридцатого уровня — не жилец.
Усилием воли вызываю его на контакт. Не могу сказать, как это получается. Просто представляю человека, и все дела. Щемящая тоска захлестывает меня с головой. Надо бы научиться абстрагироваться от чужих эмоций, свои нервы не железные. Я расслабляюсь до предела, впуская в свой мозг поток чужого сознания. В голове у часового прокручивается какой-то фрагмент его скудной жизнешки.