— Отряд разбит на ячейки, — рассказывает Ян. — Каждая ячейка — самостоятельная тактическая единица, но в полном составе она действует редко. Ячейка состоит из нескольких групп…
Никакая охрана не спасает приговоренного революционным трибуналом. Герильос выпрыгивают из самых неожиданных мест, достают из-за пазухи автоматическое оружие и стреляют в упор. Они дерзки и напористы, они всюду как дома. Им плевать, что судья получает вторую зарплату и в упор не видит состава преступления. Они — сами себе судьи. Самодельными бомбами, набитыми кусками ржавой проволоки, они с истинно революционным энтузиазмом превращают оживленные проезды в грязные мясные лавки.
— Я так понимаю, наемники — главная сила при обороне города? Какова их численность? Вооружение?
— Понял, наблюдай дальше. Группы два, четыре, пять, внимание, возможно, сейчас пойдут на прорыв.
— Нельзя, — вздыхает революционер, — пожалуется карга сеньору капитану, он тебе морду разобьет. Получится, что мы виноваты в нарушении революционного порядка. Хотя убей меня, не пойму, как может проститутка вписываться в революционный порядок? Получается — она вне революции, чуждый элемент, а значит — вне закона. И любой революционер вправе ее искоренить. Так что деваться ей будет некуда. А, товарищ? Как думаешь?
Олинда. Десятое. Вот это глюки. Все как настоящее. Точно, чип с катушек слетел. Брежу. Почему брежу? Какой, нахрен, чип? Я же сгорел. Поджарился, как в печке.
Вскоре я уже слышу смачный шлепок по чьей-то физиономии. Революционные бойцы так и прыгают вокруг меня, выкатываются из-за колонн, перебегают от укрытия к укрытию, учатся прикрывать друг друга огнем, бросают в положенный набок мусорный бак гранаты с вытащенными запалами, волокут на спине раненых. Я хожу среди этой муравьиной беготни этаким средневековым сенсеем. Меня продолжает поражать революционное рвение практически безоружного сброда с кашей из лозунгов в голове. Приходится признать, что мотивация у «Мангустов» — что надо. Вот что делают с человеком неясные обещания светлого будущего и кусок хлеба для голодающей семьи.
— С чего начнем, Генри?
— Давайте перекусим, а уж потом обсудим наши дела. Идет? — говорил Лео, разливая по рюмкам кристальную кашасу — тростниковую водку.
Ошеломляющий огонь в упор — наш единственный козырь. Стараюсь довести его до совершенства. Лео отзывает меня в сторонку.
— Вы — капитан Фернанду Кейрош. Занимаете пост начальника революционной комендатуры Третьего революционного района города Коста де Сауипе. До этого были командиром революционной ячейки в Ресифи, потом служили в группе революционного перевоспитания. Нынешнюю свою должность вы получили, передав сеньору Жилберту некую информацию на его партийных товарищей. На основании этих данных означенные товарищи были привлечены к ответственности и прошли курс «перевоспитания». Сеньор Жилберту при этом занял пост начальника штаба Восьмого революционного округа. В настоящее время проживаете на улице Руа де Джозеф холи, в квартире сеньоры Бетании, которую вы силой и угрозами принудили к сожительству. Ее отец расстрелян два месяца назад за связь с подрывными элементами, но сеньора Бетания этого не знает, и вы до сих принимаете от нее письма и передачи для ее отца.
— Гранаты к бою! — приказываю и в коммуникатор: — Пулеметчики, готовсь! Прорыв!
— Подумаешь. Лес рубят — щепки летят, — непонятно отвечает Лео.
К выстрелам примешивается какой-то низкий гул. Показалось? Нет, вот снова. Теперь уже все удивленно оглядываются. Гул давит на уши. Огонь постепенно стихает.
Парнишка в трансе. Еще не отошел от жуткой боли в животе. Как загипнотизированный, он качает головой. Мне вовсе не хочется быть убийцей младенцев, хотя к этой гребаной корпоративной революции у меня счетов поднакопилось. Хлестко бью его в глаз. Голова на тощей смуглой шее мотается, как неживая. Кровь из разбитой брови струйкой стекает по лицу. Кажется, перестарался немного, пацанчик в глубоком нокауте.
— Пункт два — возможно. Правда, не знаю зачем. Времени у нас почти нет — имперская группировка вот-вот начнет штурм города. Кроме того, ваших нелепых идей я не разделяю. Не в силу того, что они бессмысленны, нет. Просто я аполитичен по сути. Мне сорок три, и играть в политику мне уже лениво. Я приучен к выполнению приказов, а это не лучшее качество для политика.
— Ну же, капитан! У нас мало времени. Представляете, как вас будут уважать подчиненные? Ночью, один, сеньор капитан вывел здоровенного морпеха и ноги ему прострелил, а потом скинул в садок.
— Гранатами огонь! — и сам выхватываю рубчатое яйцо и срываю кольцо.
— Я не специалист в военном деле, — извиняется он.
— Коньяку не желаете? — спрашивает меня командир «Мангустов».
— Я не тот, за кого себя выдаю, — говорю громко. — Развяжи руки, и я на тебя не пожалуюсь.
Решаю не вмешиваться в дела, в которых ничего не понимаю. Для моей охраны за мной днем и ночью постоянно ходят, наступая мне на пятки, трое увешанных оружием громил. Кроме непосредственно охраны, им поручено расстрелять меня при попытке к бегству. Капитан Сарамагу — Лео, верен себе — перестраховывается, как может.
— Тебя рекомендовали кандидатом в нашу ячейку несколько товарищей. Что ты думаешь об этом?
— Спасибо, сеньор! У вас легкая рука! — говорит она, смеясь.
— Ферма подойдет. Отвезете меня туда, скорлупу мою в воду бросите, потом оставите меня там и уедете. Я буду ждать вас на конспиративной квартире.
Теперь у Лулы вспыхивают и щеки. Такого неожиданного повышения он не ожидал. Рассудительный Гинле довольно крякает.
Со страху мой резерв лупит так, что залюбуешься. Искры рикошетов от мостовой. Пулеметные трассы расчерчивают дым. Перекрестный огонь косит разбегающихся революционеров.
— Пожалуй, — отвечает он. Я вижу, как его мозг прокручивает мое поведение. Ай, до чего ушлый мужичонка мне подвернулся!
— Расскажи мне о структуре отряда.
— Как скажете, Лео.