— Ты не ссы, садж… — оглядываясь, продолжает скороговоркой Паркер. — Ротный сказал: увижу чего — лично этого казанову пристрелю. А так пускай служит пока, мужик он правильный. Ему взводный накапал, так он отшил его. Сам видишь, не до тебя сейчас…
— Ясно. Ужинали?
Красавчик-пилот в отглаженном форменном комбезе, сгорбившись, идет куда сказано.
— Ну, бля, сейчас начнется! — с досадой говорит часовой и приседает на корточки, полы пончо падают в жижу под ним, он не обращает на это внимания — подумаешь, килограммом грязи больше.
— Я тебя раздавлю, сержант… Я тебя не мытьем, так катаньем… Ты мне сразу не нравился. Неправильный ты какой-то. Мягкий. Ты — позор взвода, и служить ты со мной не будешь.
— Ваши документы? — продолжает Сото. — Спасибо. Вам сюда. Ваши?
— Именно поэтому, сэр.
Деревня Порту-дас-Кайшас отличается от нищих деревушек, что встречались нам до сих пор. Мы втягиваемся в широкий мощеный проезд между добротными домами. Садики перед входом. Сады за домами. «Франческо» — я узнаю эту старую, но надежную модель, трактор с кучей навесного оборудования, прижимается к обочине, пропуская нас. Любопытные лица из-за занавесок. Дети бегут по домам. Крохотная площадь, на которой стоит настоящий универсальный магазин с одной стороны, и костел — с другой. Порту-дас-Кайшас скорее городок, чем деревня, центр сельскохозяйственного района, богатого по меркам Тринидада, тут выращивают знаменитый тростник и делают не менее знаменитый ром, тут есть даже свой мини-завод по производству удобрений и кукуруза с пшеницей хорошо родят на влажной почве. Улицы от площади расходятся лучами, тут немноголюдно — все на работе, колонна проскакивает деревню насквозь и втягивается в рабочее предместье. Мы сидим на броне, готовые десантироваться в любой момент, стволы наши торчат во все стороны, «Томми» от этого похожи на полысевших стальных ежей. Священник в обязательных по местному климату шортах выходит на крыльцо, подслеповато щурится на проезжающие машины. Мы предельно корректны — по нам не стреляют, разведка сообщает об отсутствии партизан в этом районе, наш батальонный капеллан — капитан Страйк, с крестом поверх брони, высовывается наружу, уважительно склоняет голову перед чужим храмом — у нас своя вера, универсальная, у нас верят в одно и то же и шииты, и православные, и иудеи, поэтому вид чьей-то настоящей святыни нам непривычен. Священник замечает коллегу, осеняет воздух перед собой двумя пальцами, что-то шепчет, уплывает назад. Завод по переработке тростника соседствует с трактиром — кособоким большим домом с черной вывеской, на которой пляшут незнакомые буквы. Пыльная площадь — просто утрамбованный грунт, едва посыпанный щебенкой, из-под юбок «Томми» с ревом поднимаются пыльные ураганы, белая пыль повсюду, мы все словно мукой посыпаны. Какие-то люди-тени перебегают в дымовой завесе, то ли по своим делам, то ли от нас спасаясь. Из взвеси неожиданно проступает черная фигура, она проплывает вдоль борта, и мы тянем головы, дивясь на необычное явление. Женщина, скорее старуха, хотя кто их тут разберет, все в черном, даже пыль ее не берет, лицо — как печеное яблоко, она пьяна до невозможности, ветер от наших машин качает ее, как старое дерево, она шамкает беззубым ртом, упрямо бормочет что-то, насылая проклятия на наши круглые головы, то и дело она угрожающе машет руками и плюет в нас черной слюной. Я пожимаю плечами — еще одна пьяная сумасшедшая, в трущобах Латинских кварталов таких — пруд пруди. Калина орет ей что-то задорное, она косит на него бельмастым глазом, словно может слышать, протягивает к нам свою сухую птичью лапу. Курчавый парень, крепкий, стройный, выбегает откуда-то, возникает из пыли, настойчиво тянет женщину прочь, та вырывается, отталкивает его, оба они скрываются в пыли за кормой.
— Принято, отбой.
— Мелочи, — морщусь я, говорить еще больно. — Ты вот что, Трак, ты людей по быстрому отряди, все приберите тут — батареи, стволы, жратву, патроны, раненым ничего не оставляйте, им все равно ни к чему, трупы проверьте. Гранаты собери. Снабжение отстает, местные вряд ли поделятся — сам видишь, каково тут. Ствол мой найди — там, в окопе.
— Убей! Убей! Убей! — Крамер бьет в дыму от бедра, крошит всех подряд, громила-ковбой из древнего вестерна, только пулеметов тогда не было.
И поздней ночью на нас снисходит чудо — белый гражданский коптер, тихо посвистывая лопастями, опускается на более или менее свободный от обломков участок улицы, отмеченный белым крестом на палубе, где вечером мы принимали медэваки и вертушки снабжения. Рев турбин высоко над нами — «косилка» сопровождения нарезает круги. Двери съезжают в сторону, на землю опускается удобный трап с поручнем, и караульные в недоумении таращатся на странных созданий, которые, галдя и толкаясь, лезут из шикарной машины. Все они одеты в гражданское, чистые вальяжные мужчины, женщины в облегающих одеждах, с ними куча аппаратуры, висят футляры профессиональных голокамер, их объединяет одно — они неуклюже обернуты массивными бронежилетами, у некоторых женщин броники длиннее юбок, возбуждающе светятся голые в темноте ноги, нелепый вид гостей вызывает всеобщее любопытство. Просыпаются бойцы из тех, кто лежит поближе, толкают тех, кто продолжает спать. Женщины громко смеются, мужчины закуривают, нарушая светомаскировку. Те, кто проснулся позднее, щурятся спросонья — неужто шлюх привезли?
— Крот-один, здесь Мышь-четыре. Наблюдаю стрельбу на участке Мыши-два. Запрашиваю инструкции.
— Ясно…
Через пять минут все рассортированы. Мужики о чем-то перешептываются с задержанными. Паркер заключает пари с Крамером. Одна Рыба сидит дура-дурой, крутит головой, не въезжая, что происходит. У стены собрались человек десять без документов. Тихо переговариваются, оглядываясь на часовых. У вертушки всего трое — Шейла и два ее помощника.
— В моем взводе двое за неделю выбыло.
После посещения траншеи — обязательная зарядка. С поправкой на боевые условия. То есть полчаса отжиманий в пыли и приседаний с товарищем на плечах. Не снимая брони. Счастливчики-часовые довольно щурятся из своих нор, наблюдая за истязанием собратьев. Их очередь завтра, не сегодня. Балдеж высоко ценится в морской пехоте. Даже если завтра за него заплатишь вдвойне. Уж я об этом позабочусь. Но часовых не волнует завтра. «За балдеж надо платить». Они прекрасно знакомы с этим непреложным правилом.
Калина отбрасывает от себя мертвое изломанное тело, поднимает винтовку, слепо шарит на поясе, достает штык-нож. Прилаживает. Выползает на бруствер. Мертвецы шевелятся в неровном свете, тянут ко мне скрюченные руки. Калина подает мне приклад и тянет меня наверх — самому мне не подняться, факт. Оставляю попытку найти свой ствол в грязной мешанине тел. Достаю кольт и медленно шлепаю, качаясь, как пьяный, вслед за Калиной.
— Нет воды, — говорю тихо, и Калина слышит меня каким-то чудом.
Нехорошее подозрение закрадывается в мою недоверчивую башку.
Звук постепенно приходит ко мне. Ротный запрашивает взводных. Взводные по очереди докладывают ротному. Ротные докладывают комбату. «Мошки» крутятся в пыли, разлетаясь по сторонам. Где-то зовут санитара. Редкий неприцельный огонь плещет из-под гусениц — огневая разведка.
Мы все молча смотрим на череду крестов. На бывших людей в мешках, которых заживо пожрали насекомые. Мимо плывут детские скелетики, объеденные дочиста. Скелетики аккуратно привязаны за руки. Никаких варварских гвоздей. Никакого членовредительства. Гот с ужасом смотрит на останки.
— Так точно, сэр. Мы прикомандированы к батальону «Говорящие кресты». Сэр, все, что движется без нашего сопровождения, воспринимается нашими людьми как недружественные силы.
Удивляюсь, кругом ад кромешный, как я слова-то различаю? Меня тащат вниз по разбитой лестнице. Темнеет окончательно — мы в каком-то подвале. Конвоир зажигает фонарик. Рассеянный луч выхватывает грубые каменные стены. К нам присоединяются еще двое. Я ощущаю, как отпускает их напряжение и как испытывают они мгновенное облегчение от того, что больше не нужно торчать в охранении у входа в туннель, каждую секунду ожидая «котенка» или снайперской пули.
— Есть, сэр! Эй, кто-нибудь, достаньте летуна!
Она молча пожимает плечами.
— А? Кто это?
Крохотный блошиный рынок, тут продают все — овощи, фрукты, сладости, нитки и мыло, бурлит у нас по левому борту. Торговки хлопочут над своими лотками, суетливо прикрывают их кто чем от пыли — кто тряпкой, а кто просто грудастым телом, покупатели закрывают лица рукавами рубах, кудрявые мальчишки бегут вдоль колонны, белозубо скалясь и толкая друг друга. Мы для них — явление необыкновенное, о нем долго будут рассказывать, самодельные игрушки в виде наших машин будут кататься в пыли. Совсем молодой пацанчик, с огромной корзиной-термосом бросает нам бутылки с колой, в ответ с бортов сыплется мелочь, сияющие брызги разметываются вместе с пылью, он умудряется их подхватить, не потеряв, догоняет машину и, борясь с ветром, вновь протягивает запотевшую бутылку. Мы все завистливо смотрим на нее, во рту у нас собаки нагадили, вода в наших флягах — теплые подсоленые помои, ни у кого мелочи нет, только бумажные деньги, и остановиться нельзя — идем в колонне. Самый догадливый — Нгава, машет купюрой, привлекая внимание разносчика, сует купюру в пачку из-под сигарет, для веса добавляет сломанную зубную щетку, швыряет пачку на обочину. Паренек падает на добычу коршуном, опережая стайку крикливых малолетних бездельников, сует обе руки в термос, достает две бутылки, мы подхватываем их, Нгава счастлив, он открывает пыльное стекло шлема, разом опорожняет половину стекляшки, вторую сует кому-то за спину, пацан дожидается следующей машины и снова мелочь летит с бортов яркими брызгами. И вдруг пацанчик словно устает от своей работы, он стягивает ремень с грязной худой шеи и бросает ящик на дорогу, прямо под наползающую зеленую тушу. Бежит в толпу, мелькая пятками, работая локтями, расталкивает зевак.
Первое, что я слышу, когда звон в ушах становится тише, это чей-то хриплый голос. Глаза с трудом фокусируются на полузасыпанном теле. Это ж надо — Калина. Лежим бок о бок, словно младенцы в кроватке. Я выколупываю изо рта комки грязи. Сплевываю непослушным языком. Нос едва дышит — кровь запеклась и там. Весь низ моего шлема загажен черно-красными наслоениями.
— Я об этом ничего не знаю, — сомневается взводный. А может, просто мнется для вида, тянет время. Мы традиционно не любим этих зазнаек из спецсил, всяких там «шпиенов». И не слишком им доверяем.