«Чох-чох». «Чох-чох». «Чох-чох». Мы прем напролом, словно маленькие танки. Преодолевая боль в натруженных ногах, с трудом разгибая мокрые спины. Заляпаные грязью и липким зеленым соком, в корке издохших насекомых, хрипло дышим, высасывая кислород из едва живых климатизаторов.
Он вызывает взводы один и два, ему кто-то отвечает в три голоса, даже новичку ясно — мы разбиты, рассеяны, нас выбивают по одному, фронт практически прорван. Бауэр оставляет треть взвода на месте и подтягивает остальных к нам, он отдает команды, которые почти некому выполнять, его никто, кроме нас, не слышит, он разъярен, почти визжит от ярости — теперь это его рота, и мы морпехи, мы — ударная сила, морпехи не отступают, но нас слишком мало, и боеприпасов нет почти, надо оторваться, отступить, выровнять фронт, закрепиться, дождаться авиации и потом смести все к гребаной матери. И я и все остальные понимаем это, вот-вот взводный даст команду на перегруппировку, и мы прикроем остатки роты огнем. Но вместо этого наш горе-Наполеон, наш гребаный молокосос прибегает к последнему средству — срывает предохранительный колпачок и врубает нам режим «зомби».
— Сэр!
— Проще будь. Что умеешь?
— Что это? — спрашиваю я у равнодушного сержанта.
«БАМ!»
— Ладно. Спасибо.
Калине не хочется подниматься и идти на перетруженых ногах черт-те куда. И время Гота еще не вышло. Но приказ отдан, хрена рассуждать? Он подхватывает винтовку и топает вверх. Бурчит что-то под себе нос. Делаю вид, будто не слышу.
— Офицер, я подам на вас жалобу! — бушует Шейла. — Как ваша фамилия?
— Значит так вот, Француз? Идешь «ва-банк»? — наконец, выдавливает он.
Я больше не рискую высовываться на марше. Всякой глупости есть предел. Часа не проходит, чтобы по нам, вопреки воздушной разведке, из чего-нибудь не пальнули. Катим себе дальше. Наше дело — ждать. Рыжий включает по внутренней трансляции армейское радио.
— Присмотрим, — коротко отвечает взводный.
Моих беда миновала. То ли везет нам, то ли просто выучка спасает. Ну, и я, естественно, старый зануда-Француз, что с маниакальной дотошностью проверяет чистоту ногтей, наличие сухих носков и плотность герметика брони. В общем, мои на меня рычат, но слушаются беспрекословно. Я для них вроде господа бога теперь, как и обещали когда-то в учебке-чистилище. Или талисмана живого. Идут за мной след в след, словно дети малые, суеверные все стали — просто жуть. Я сам часто в нарушение инструкций головным хожу. Интуиция у меня — что у старой змеи. Я ветер чую. По шевелению травы или по листочку, что цвет изменил, подлянки определяю. Да и броня моя отлажена, дай бог каждому, оружейника нашего я разве что до истерик не доводил. Круче меня только Кол со своими гляделками. Правда, Калина чего-то бледный третий день, Мышь его диагностом всего истыкал и вакцинами исколол, но все равно ест, как заставляет себя. Вернемся на базу, заставлю в коробочке пару дней отлежаться и к батальонному медику сходить.
Ночью в армии, когда не спишь, в голову лезут всякие ненужные мысли. Размышляешь о каких-то совершеннейших глупостях. Вот и сейчас почему-то подумалось, что у меня закончился одеколон. Я так привык к его горьковатому запаху, что с ним стали ассоциироваться все мои успехи или даже просто удачные дни. Я даже формулу удачи для себя вывел, каждое утро стоя перед зеркалом и приводя физиономию в порядок. Типа, Бог узнает меня по запаху. Поэтому не надо забывать ежедневно напоминать ему о себе. Но теперь вместо привычного «Таро» я пахну пылью, потом и едким средством от насекомых. Как же теперь Господь отличит меня от других?
— Ну, да. А что такого? — он удивляется так, словно я только что оспорил Первый закон Ньютона.
— Сдохла скорлупка, — после короткого осмотра констатирует мой пленитель.
— Как скажете, сэр, — равнодушно соглашается леший. Еще несколько размытых фигур появляются из лесного сумрака. Я удивлен — пока они не начали двигаться, такблок их не обнаруживает.
— Так точно, сэр. Стоило. Верните назад — я бы ничего менять не стал, сэр. Уставы, традиции, — это все херня, когда рядом такая женщина, сэр. Извините, сэр.
— Не дрейфь, Гот, не один ты в штаны сделал, — говорю ему. — Главное, что ты хоть и ссался, но от драки не бегал. На вот тебе. Заслужил.
— Садж, гаубицы — не рогатки, ими пользоваться надо уметь! — горячится Калина.
С мстительным удовлетворением докладываю взводному о прибытии в конечную точку маршрута. Это тебе за «Француза», сопляк.
— Вот мое удостоверение.
— Ты вот что, Мышь, ты меня не вздумай на эвак пристроить, — язык начинает неметь, плохо слушается.
— Ну, а местные как же? Всякие там стратегии завоевания симпатий и прочая херня?
Я забираю у него винтовку. Перехватываю управление его автодоктором. От ударной дозы Гота плющит так, что он вот-вот начнет прыгать выше деревьев. Он щурится на звезды, мотает головой, как жеребящийся олень, и, счастливо улыбаясь, повторяет:
Четыре ноль пять, собачья вахта. Такблок просыпается, весь в красной сыпи целей, беспилотники, а потом и датчики наблюдения фиксируют приближение противника. Я бы присвистнул, да за закрытым наглухо шлемом все равно не услышит никто — целая армия надвигается на нас из ночной темноты, зеленые сгустки — наши позиции, — окружены со всех сторон красным. «Артиллерийская атака» — сообщает тактический блок, и словно сигнал дал, я не успеваю головы пригнуть — «Бамм» — тяжелый снаряд в клочья рвет участок заграждений поблизости. Миллиметров сто пятьдесят, не меньше. Земля бьет меня в ноги, я подлетаю в своем окопе и неуклюже шлепаюсь назад, в грязь, едва не выпустив винтовку. Двоится в глазах, шум прибоя накатывает мягкими волнами. Автодоктор колет под лопатку, приводя меня в кондицию. Переливающееся свечение, перемежаемое искрами, раскрашивает вершину высотки, я с интересом смотрю на потрясающе красивое действо — белые росчерки гребенкой разлиновывают небо, медленно тают — я никогда не видел, как работает в темноте лазерная батарея. Чужие гаубицы бьют из далекой дали, где-то над нами их снаряды вспыхивают, разлетаются на куски, иногда взрываются, наткнувшись на луч-перехватчик, разнокалиберные куски металла отскакивают от искрящихся силовых щитов над нашими «Томми», мы вжимаемся спинами в стенки окопов, прячем головы в ниши для боеприпасов, мелкие зазубренные кусочки впиваются в землю вокруг нас, шипят в грязи, нам совсем не страшно после порций дури, только удивление от того, что мы под огнем самой настоящей артиллерии. Когда очередной подарок звонко блямкает по моей спине, я до дури хочу иметь такой же силовой щит, как у «Томми», и мне пофиг, сколько там генератор весит — я его за собой катать готов, лишь бы от меня так же железо отскакивало. Я злюсь на тупоголовых инженеров, которые уже лет двадцать обещают, что силовой щит будет доступен каждому солдату, злюсь заодно и на тех уродов-пиарщиков, которые треплют об этом на всех углах, превознося растущую мощь имперской армии. Отвыкли мы от настоящих боев, расслабились от череды блошиных укусов в гуще джунглей. База «Маракажу» возвращает нас в реальную жизнь, война, такая, какая она есть, с артподготовками, с самыми настоящими отчаянными атаками, с кровавыми рукопашными, как в стародавние времена, с тысячами изощренных смертей, наваливается на нас. Редкие гостинцы все же достигают земли, нам достаточно и этого, слишком много нас сгрудилось на пятачке, где-то позади нас мечется пятно огня, дурными голосами воют раненые, и — «Санитара, санитара!» — кричат те, кому повезло. Такблок рисует оранжевые метки.
Пока топаем назад в составе группы загонщиков, узнаем, что произошло. Эти семеро (одного раньше накрыло артогнем) скрытно вышли к позициям роты и выбили два поста передового наблюдения. Два по два человека. Еще раньше ранили снайпера на снайперском посту. Чудом жив остался, несмотря на две пули в легких. Этот снайпер и дал их координаты. Потом открыли огонь по часовым и ранили троих. Один уже умер. Все это — за каких-то пару минут. Сколько они наблюдали за нами, определяя цели — одному богу известно. Наблюдатели за «мошками» их откровенно прохлопали. Когда база открыла огонь, они уже отошли. Грамотно отошли. И от преследования тоже уходили грамотно — оставляли позади себя прикрытие и минировали тропу. Замедляли загонщиков конкретно. Двое из группы «молот» схлопотали по пуле, выживут, но воевать уже не будут. Еще один боец наступил на мину-ловушку, которую почему-то не обнаружил тактический блок. Отделался тяжелой контузией — броня спасла, да и заряд маловат оказался. Получается, эти парнишки в брезентовых тапочках и дождевиках с зелеными тряпками, нас круто сделали. Нас, натасканных на крови, по науке вооруженных и выученных, вскормленных мордобоем пополам с вековыми традициями. Всех из себя гордых и непобедимых. Понятно, почему пацаны из «Браво» так дергаются. Если бы мы случайно на дороге не подвернулись, ушли бы ребятишки. Наша удачная стычка — просто случайность. Победное настроение улетучивается. Один Гот на ходу глупо улыбается, отходя от стимов.
— Где же вы живете? Спите где?
— Сэр, сержант интересуется, почему сеанс длился так долго, сэр!
— Рыба, долго ты была в учебке?