Топтун обижается.
Наступает ночь. Над городом иллюминация — в высоте распускаются осветительные люстры. Тишины нет как нет, над домами вспыхивают разноцветные огни, бьют по перекресткам минометы — огонь на воспрещение, невидимые «пираньи», держась за облаками, охотятся на людей. Время от времени поднимается короткая канонада — подавляем очередного снайпера. Партизаны тоже не спят, где-то там они лихорадочно готовятся к завтрашнему дню — устанавливают мины, маскируя их под битым кирпичом, долбят траншеи, поднимают на чердаки пулеметы. Они наверняка низко пригибаются, перебегая улицы, то и дело оглядываются на ослепительное небо в надежде увидеть падающего сверху беспилотника. Все тщетно, и смерть продолжает выбивать их по одному, находя везде — у окон, под маскировочными сетями, на крышах. Кроме беспилотников, их достают наши снайперы, с наступлением темноты скрытно выдвинувшиеся вперед, рвут на части шальные снаряды и высокоточные малогабаритные ракеты, которые время от времени выплевывают взводы тяжелого оружия по наводке «мошек». И еще «котята». Этих мерзких механических созданий доставили сегодня вместе с боеприпасами: черными тенями они крадутся в темноте, чтобы неожиданно взорваться возле минометного расчета или рядом со снайпером, замаскированным под мусорную кучу. Иногда они по ошибке рвутся под невезучим бедолагой, присевшим по нужде в темноте сгоревшей бетонной коробки.
— Француз, Лось-три — Мурене-четыре, срочно, вне очереди…
Задумка взводного мне понятна — люди, похожие на кучи травы, сидят на неудобной скошенной морде нашего зверюги, спиной к нам, под стволами наших винтовок. Случись чего, мы всегда успеем вышибить из них дух. Мы плавно трогаемся и постепенно набираем скорость. Сержант, который говорил со взводным, оказывается на нашей машине, он сидит, обняв рукой ствол орудия рядом со своим неподвижным спутником. Смотрю по сторонам, раскрыв рот. Обочина по обе стороны уставлена частоколом примитивных крестов — грубо связанных пальмовыми веревками жердин. На них развешано то, что осталось от людей. Некоторые по шею закутаны в грубую мешковину, на ком-то сохранились остатки одежды, у некоторых не хватает конечностей, желтые черепа других украшены лохмотья гниющей плоти. Птицы нехотя поднимаются с крестов при нашем приближении, перепархивают на деревья и сразу же опускаются назад — продолжать ужин. К виду армейских колонн местные обитатели, похоже, привыкли. Я приподнимаюсь из люка повыше. Становлюсь за башней, гляжу вперед — кресты тянутся до самого изгиба просеки, скрываясь в темноте.
«Заткнулись. Француз дело говорит». Это Трак. «Точно. Пожрать успеем». А это Генрих. Довольно усмехаюсь под своей полупрозрачной пластиной. Ничего, братки, бывают командиры похуже меня.
— Убей! — заводим себя, орем дико, только нас не слышит никто, кроме нас самих.
— Что ты сказал? — поворачивается ко мне взводный. — Ты еще здесь?
— Белые люди.
— Экипаж, готовность тридцать секунд, — сообщаю отделению.
— Ты не болен? Ты похудел…
— С кем имею честь говорить, мэм? — стараясь не заглядывать с высоты своего роста за вырез блузки, интересуется сержант.
Падаем на землю. «Лоси» с треском расползаются по кустам, сливаясь с листвой. Огонь усиливается. Удары впереди начинают звучать размеренно и часто — батарея переходит на беглый. На фоне уханья гаубичных снарядов звонкие хлопки минометных разрывов почти не различимы. Сквозь стену зелени шум боя доносится до нас, словно сквозь вату. Осматриваюсь вокруг и не вижу ничего хорошего. Поганое место для боя. Никакого обзора. Опытный лесной снайпер перебьет нас тут, как кроликов.
— Крот-один, циркулярно. Всем заткнуться! Прекратить огонь! Повторяю — прекратить огонь! — пробивается раздраженный голос начальника караула.
Мне стыдно до чертиков, я должен сейчас командовать, но в голове тараканы, мысли расползаются, тупая игла сидит в груди, и я проявляю слабость — перехожу на батальонный канал и бормочу непослушными губами:
— После завтрака выдвигаешься на патрулирование.
— Наблюдение организуй, — говорю ему, вытерев губы. Он хмуро кивает. Гот высовывается в правый люк и тупо таращится поверх ствола на улыбки скелетов.
Медэвак зависает над горящей деревней, медленно опускается над колонной. Пулеметы его захлебываются гильзами — огонь прикрытия, да и нервничают бортстрелки, жить хотят. С воздуха наша колонна — ад сплошной. Мы помогаем цеплять тела разведчиков в раскачивающиеся от ветра люльки. Откуда-то несут еще раненых. Крамер матерится по-черному, не хочет улетать, глупый. Требует назад свой пулемет. Идиот, хоть неделю, да полежал бы в чистых постелях без насекомых. Беспилотники швыряются напалмом, солнца не видно из-за черного дыма, и я гадаю, останется что-нибудь от Порту-дас-Кайшас к вечеру, или все же мы ограничимся предместьем?
— Боеприпасы и соль нам на дороге оставляют, с очередной колонной, по случаю. Питаемся дичью да фруктами. А поддержка нам ни к чему вроде. Мы сами себе поддержка. Так, иногда попросим огонька на полянку.
— Мать твою… — злобно шипят мои «Лоси», налегая на стволы.
— Ну что ты, хорошая моя. За кого ты нас принимаешь?
Удар приклада сбивает мужчину на землю. Двое берут его под руки и волокут к стене, как куль, прямо по битому стеклу и кучам дерьма. Ропот стихает. Все вопросительно смотрят на побледневшую Шейлу.
— Я это. Трюдо. Трюдо, говорю, — кричу ему в лицо.
— Гадюка-три, здесь Сердитый-четыре, я пуст, ожидаю заправки. Остались только дымовые.
— Нет, просто не выспался. Как твоя попка — не огрубела?
— …Сэр — говорю я тихо, в упор глядя в наглые голубые глаза.
— Это ж сколько надо топать от лагеря…
— «Faca exame de minha parte traseira».
Все молчат потрясенно. Рассказанное и увиденное не укладывается в башке. Бойня в Порту-дас-Кайшас после такого — шалости в песочнице. Делаю добрый глоток. Гота вот-вот заклинит. Протягиваю ему флягу: «Хлебни, отойдешь. Я сказал — хлебни, а не хлебай».
Дискуссия завершена. Кто-то согласен, кто-то недоволен, кто-то думает иначе. Это их трудности. Я за них отвечаю, пока я их командир. Пока. Надо за Парком в оба смотреть — что-то круто он пошел, как бы меня не подставил. Сержантский оклад на пять сотен выше.
— Есть, сэр! Козловски! Гот! Чавес! — начинает выкрикивать Сото.