— Сбрось пяток мошек, и дуй во-он туда, — я показываю сидящему рядом Калине на пальму с мохнатым кривым стволом, которая торчит на восточном склоне холма. — Кола предупреди, пусть страхует тебя. Гота смени. Следи за лесом.
— Я тут, садж. Крепко зацепило?
Взводного передергивает. Он сдерживается, это видно. Устал он до чертиков, проблем у него — море, а тут еще я — пижон принципиальный. Пересилив себя, он говорит мягко:
— Поздравляем подполковника Густава Виттмана с награждением медалью «Серебряное сердце». По просьбе его боевых товарищей передаем для него марш «Дас Берлинер»… — доносится из люка подо мной бодрый женский голос.
И тут же понимаю, что со мной не так. Умом я понимаю, что хочу с ней быть, что тянет меня к ней. А внутри — исчезло что-то. Знаю точно, что оно было — и вдруг нет теперь. Пустота. Я пугаюсь этого состояния. Прижимаю Шар к себе. Заставляю себя злиться, убеждаю зачем-то — у меня ведь нет никого, кроме нее. Трусь носом о ее висок. Надеюсь, что это пройдет от ее близости.
— Сэр, я не отказываюсь уничтожать врага. Но стрелять в детей и женщин только потому, что они рядом оказались, — это дело нациков, не нас. Тем более насиловать. Мы — морская пехота, сэр. Мы убиваем врагов, а не младенцев, сэр.
— Сегодня мы… эээ… наступали, мэм.
— Сэр, там напали на нас. Мальчишка бомбу бросил. Значит, враг он конкретный. Поэтому и стреляли. Ну, и сгоряча и со страху, конечно, сэр.
В эту ночь взвод наш убавился еще на четверых. Кажется, Трака скоро переведут во второе отделение — там некому командовать.
— С вашего позволения, сэр, вам и не положено об этом знать, — твердо, но с некоторой ленцой говорит сержант. — Это наша территория, и мы эффективно контролируем ее. Здесь действуют только наши правила.
— Ну что, взяли? — меня подхватывают под локти и сноровисто волокут по камням. Ствол третьего конвоира то и дело тычет меня в спину, подталкивает, напоминая — глупостей не надо, морпех.
Он прихлебывает кофе. Голос его спокоен и ровен. Я знаю, что он не шутит. Так и будет. Ворон — кремень мужик, сказал — сделает.
— Сэр, мы убийцы, а не палачи. Понимаете разницу, сэр?
— Свободен, Трюдо.
— Точно, — откликаюсь я, — пойду, посты проверю. Смотри, не засни, Топтун.
Мы пятимся под треск очередей, потом я переношу целеуказатель и командую отход группе прикрытия. Нгава семенит к нам боком, но Рыба словно не слышит — она боится отвести взгляд от этих страшных черных провалов, ей кажется — вот только она отвернется и ее тут же разнесут на кусочки, она долбит и долбит, не целясь, вышибает из стен облака каменной крошки, и я ору ей в нетерпении:
Злость, постоянная злость от того, что не в кого выстрелить в ответ, эту злость выплеснуть некуда, она копится внутри, превращаясь в самостоятельное живое существо, ежедневные изматывающие переходы с ночевками в джунглях, усталость — как каменная плита, никакие мускульные усилители и стимуляторы ей не помеха, жгучее желание вдохнуть полной грудью свежего ветра, которого тут в помине нет, только гнилые испарения от вечно чавкающей под ногами подстилки да облака летучих гадов вокруг головы. Монотонный ритм марша, шаг за шагом, без мыслей, без раздумий, на одном инстинкте, глаза, как радары, шарят по сторонам, замечая малейшие детали, так, что рябить начинает в башке и ночью рубишь и рубишь живые заросли ножом, а они упрямо обвивают твое тело и переваривают его заживо, пока тебя не пихнут в бок, чтобы криком не демаскировал позицию. Каждый вечер одно и то же — остановка, подготовка и маскировка позиций, рытье и обеззараживание неглубокого гальюна, оборудование постов наблюдения, грязь сыплется в мешки, мешки, набитые мусором — нормального песка или глины тут не найти, создают иллюзию брустверов, способных остановить пулю, химия выжигает подстилку, пончо под бок — постель, пончо на куст — крыша, торопливый ужин сухим пайком, кусок не идет в горло, глаза закрываются от усталости, а спать нельзя, ты сержант — изволь проверить, все ли броню обслужили, спиртом обтерлись и ноги посыпали, да про себя не забудь — ты ведь из железа, а потом на совещание к взводному, и уточнение маршрута на завтра, и определение приоритетов, доклад о состоянии личного состава и разбор ошибок, а ночью, когда только заснул, такблок, сволочь, будит тебя, и приходит время посты проверять, и переключаешься на такблоки своих часовых и убеждаешься, что не спят они, для страховки щелкаешь каналами «мошек», убеждаясь, что и там все спокойно, а потом, чертыхаясь, выползаешь на четвереньках из-под мокрого от росы пончо и топаешь обозначать присутствие, а потом снова валишься под куст, и сон твой — черный колодец из древесного частокола, из-за которого света не видно. Сон этот даже гул самолетов на бреющем, от которого птицы замирают, не тревожит — привыкли к нему. Самолеты каждую ночь идут и идут в глубину Тринидада, валят вниз тонны дряни, бьют по площадям — профилактические удары, бьют по деревушкам, в окрестностях которых намедни были стычки — тактика выжженной земли, бьют по данным спутников и воздушной разведки — сносят заводы по производству оружия, разносят остатки наших старых оружейных складов, бьют по районам сосредоточения партизан вокруг осажденных баз и опорных пунктов. Поговаривают, что летуны не брезгуют и жилыми кварталами, если встречают зенитный огонь. Нам это до лампочки, подумаешь — десятком черных меньше, у каждого своя песня, мы едва успеваем реагировать на нападения колонн в нашей зоне ответственности и всех забот нам — это сможем мы сегодня поспать, или герильос опять примутся за свою любимую игру — обстреливать нас из зарослей.
Включаются тактические блоки. Скосив глаза, наблюдаем за переливами зеленых меток, мельтешащих комментариями. Оживает наушник. Голосом взводного запрашивает готовность экипажей.
— Рыжий, что там? — спрашиваю.
«Продвигаться вперед как можно быстрее, но все эти кавалерийские атаки — кто кого круче — отставить. Минимизируйте потери. Мы и так обескровлены. Резервов нет. Снабжение запаздывает. Огонь по площадям прекратить — только точечные удары. Авиацией пользоваться только для подавления контратак», — требует комдив.
Настроение преотвратное. На мне места живого нет, грудь — сплошной синяк, левое плечо ноет нещадно, больно глубоко дышать. Броня на мне — словно диковинная хламида в заплатках, у моей полетели демпферы на груди и от попадания картечи в упор внешнее покрытие отслоилось. Левый наплечник — тоже чужой. Ротный старшина от сердца оторвал мне ремкомплект, да наплечник, остальное пришлось снимать с убитых. От этого я себя ощущаю Франкенштейном. Все ниши внутри нашего «Томми» забиты барахлом и боеприпасами, даже в отсеках для аварийных средств напихано несколько запасных стволов — мужики постарались на славу. Чего только мы не насобирали — элементы брони, батареи, вещмешки, фляги, пайки, аптечки, лопатки, ботинки… Пришлось даже небольшой бой с местными выдержать — ребята раздели того самого часового, который был со мной в окопе. Местные посчитали, что его барахло по праву принадлежит им. В качестве компенсации отдал им несколько заряженных стимов. Подсумки мои полны, куча дополнительных магазинов распихана по карманам и по вещмешкам, гранаты не вмещаются в подсумки, часть из них пришлось привесить на внешних креплениях разгрузки. Мы все так выглядим, мы все — словно дикари, дорвавшиеся до военных побрякушек, увешаны ножами, пистолетами, гранатами, дополнительными подсумками. Некоторые прихватили трофейные стволы, вот они — торчат в потолочных креплениях, черные, примитивные, убойные. Но не смеется никто. Не до смеха. В ночном бою я высадил четыре магазина, а получил на пункте боепитания — два. Нехитрая арифметика. Через пару таких стычек от тактики огневого подавления нам придется перейти к тактике угрожающего поведения — стрелять нечем будет. Партизаны отрезают нас от баз снабжения, не считаясь с потерями, жгут конвои, редкие порции припасов, что доставляют нам эваки, чтобы не лететь порожняком — не в счет, капля в море. Сюда они тащат патроны и сухпай, обратно — под завязку загружаются ранеными. Мест в коптерах наперечет, убитых уже не вывозят, хоронят их рядом с базами, предварительно сковырнув ножом чип из шеи. Военная тайна, мать ее… Кое-что из барахла не вошло, как ни старались утрамбовать, и взводный приказал поделиться с другими отделениями. Пришлось, скрепя зубы, отдать пару винтовок, пол ящика гранат и почти целый комплект брони.
— Ты, Француз, совсем охерел… — гневно начинает Бауэр. Он стряхивает с колен брезент с загогулинами от «кольта», встает, надвигается на меня, здоровый бугай. Только я ему не мальчик. Мы такое проходили. Ты еще ссался, когда я людей по струнке строил.
— Так это что получается, слили нас?
— Ивен, я думаю о том, как нам отсюда живыми выбраться. Если бы ты знал, что происходит, может быть, на рожон бы не лез.
— Докладывайте, Трюдо, — лейтенант оглядывает моих лосей оценивающим взглядом. Конечно, спору нет, они могли бы быть и почище. Уж слишком не по-уставному они выглядят. Сам взводный, как всегда, чист и подтянут. Белая кость. Высшая офицерская школа Корпуса торчит у него из всех щелей.
Не знаю, чего там им наплел взводный, только вчера со мной работал капитан Кац. Лично, не доверяя помощникам. Когда я поднялся с земли, прошло почти полчаса. Ни хрена себе! Столько времени занимает коррекция личности. Долбанный Лось, удружил-таки! Прислушиваюсь к ощущениям. Капитан устало курит, глядя на меня.
— Ты мне не веришь?
— Ладно, Парк, — говорю я. — Что-то у меня защитников развелось — пальцев не хватит. Иди, пушку свою чисть.
— Слышь, садж, разговор есть, — Трак одевает ботинки и поправляет шлем. Словно невзначай касается разъема брони.
— Тебе же сказано — не всех. Только белых. Это наш лес. Тут живут только те, кому мы разрешаем.