Рев тревожного баззера вырывает меня из предутреннего сна. Они там что, озверели — вторая тревога за ночь? Толком не проснувшись, на ощупь просовываю ноги в штанины комбинезона. Прыгая на одной ноге, выскакиваю в коридор, на ходу застегивая второй ботинок. Баззер стихает, и сразу становятся слышны характерные хлопки автоматического миномета. Сержанты злобными демонами мечутся по казарме, пинками и тычками подгоняя полуодетых бойцов. Одеваясь на ходу, по очереди обегаю отсеки отделения. Норма. Мои уже поднялись. «Боевая тревога. Действие по ситуации номер пять», — шелестит бестелесный голос в районе затылка. На бегу нахлобучиваю шлем и щелчком фиксирую разъем питания. Тактический блок тут же включается и диктует мне данные о количестве подчиненных, состоянии их здоровья и статусе вооружения. Слушаю вполуха, беглого взгляда на череду зеленых точек с отметками комментариев достаточно, чтобы понять — все идет как надо. Расталкивая очередь у оружейной, догоняю своих. Мы двигаемся четко и быстро, выдрессированные многочисленными тренировками, семеним мелкими шажками слева направо вдоль ряда распахнутых пирамид. Подбежать к своей пирамиде. Встать к ней спиной, просунуть руки в ремни разгрузки — раз. Руки вместе — два, щелчки карабинов, на груди и на животе — сбруя зафиксирована — три. Переступить влево. Упереться спиной в походный ранец. Руки вверх и назад, ухватить ремни, верхние крючки в плечевые пазы — четыре. Руки назад и вниз. Ухватить ремни, нижние крючки в поясничные пазы — пять. Поворот. Шажок вправо. Двумя руками ухватить нагрудный подсумок с магазинами. Рывок на себя, щелчок, фиксация — шесть. Затем левая рука — поднять клапан кобуры, правая — за «кольт» в пирамиде. Рывок, клапан кобуры на место — семь. Левая рука — за ствол винтовки, рывок, перехват правой за основание приклада — и М160 в руках поперек груди — восемь. Я могу выполнить все эти движения с закрытыми глазами и не разу не ошибусь. Еще два шага, и из оружейной — долой. Встаю у противоположной стены, лицом к выходу. Пропускаю мимо себя своих бойцов. Пристраиваюсь замыкающим. С момента подачи сигнала тревоги прошло сорок секунд. Норма.
И вот я обрушиваюсь в прозрачную прохладную воду и с наслаждением прохожусь до противоположной стенки кролем, потом разворачиваюсь и изображаю брасс, мое тело здорово окрепло за последнее время, я рассекаю воду, словно жеребящийся тюлень, волна от меня, что от торпедного катера. Я не тренируюсь, нет. И не выкладываюсь намеренно. Просто я действительно соскучился по воде. Я прохожу туда-обратно несколько раз. Потом сбрасываю темп и гребу уж совсем лениво, сравниваясь в скорости с почтенной матроной, тихо бултыхающей по соседней дорожке. Она медленно водит руками, смешно надувает щеки и боится опустить голову в воду, чтобы не замочить сложную высокую прическу. Ее пышное белое тело величаво дрейфует к бортику, она замечает мой взгляд и виновато, словно извиняясь, улыбается мне, жена какого-нибудь служаки-сержанта из снабженцев, делающая вид перед мужем и подругами, будто плавает для поддержания фигуры. Я демонстрирую ей широкую улыбку, переворачиваюсь на спину и устремляюсь дальше.
— Как вас занесло в Корпус, мэм? — задаю я давно вертевшийся на языке вопрос.
— Может быть, лучше пойдем на нашу сторону? — неуверенно интересуется О'Хара. — Там никого.
Принцип «займи бойца делом» исповедуется в любых войсках любых армий мира. Главный его проводник — мы, сержанты. И мы проводим его в жизнь с непревзойденной тщательностью и изощренной жестокостью. Мы заставляем бойца жить по законам Корпуса. Мы добиваемся своего не мытьем, так катаньем. От нас невозможно укрыться. Мы все время рядом. Мы знаем, чем дышит боец, чем он живет, что любит, чего боится. Кто его мать и какие женщины ему по вкусу. Какое упражнение на стрельбище дается ему лучше всего. В какого бога верит. На что копит деньги и куда их тратит. И мы используем каждую крупицу своих знаний для того, чтобы надавить побольнее, прижать, заставить солдата сделать по-нашему. И мы всегда добиваемся своего. Всегда. В этой игре нет запрещенных приемов. Каждый из нас в своем подразделении — безраздельно могущественен. В свое время я овладел этой жестокой наукой в совершенстве.
— Ты мне не веришь? — я становлюсь обидчивым, как ребенок, наверное, это смешно со стороны — здоровенный голый мужик с детским обиженным лицом.
В одиночестве брести по Цветочному бульвару ночью — только нервы себе тревожить. Среди ярких разноцветных огней льется сплошной людской поток, словно где-нибудь в увеселительном районе Зеркального в ночь на воскресенье. Повсюду довольные лица, беззаботные женщины в вызывающих одеждах, лица вспыхивают улыбками. Если присмотреться — отличия от увеселительного района все же есть — не меньше половины присутствующих носят ту или иную форму, а вдоль тротуара туда-сюда курсируют моторизованные патрули с хмурыми военными копами. Такая их судьба — службу свою поганую тащить, когда все веселятся.
Вот и сейчас, недовольные копы во главе с капралом, играя желваками, в очередной — тысяча первый раз, погрузились в джип и укатили за задержанным, в душе проклиная этих чокнутых «земноводных», так они зовут нас за глаза. Нам-то что — задержали, сдали и гуляй себе дальше. А старшему команды военной полиции везти задержанных на гарнизонную гауптвахту, писать бумажки и стоять в очереди, ожидая, когда оформят задержанных с других участков. Отдыхающая смена храпит, не раздеваясь, на жестких шконках в кубрике для подвахтенных. И мы остаемся наедине с дежурным офицером. Делать особенно нечего, доклады от патрулей поступают своевременно, происшествий, слава господу, пока нет, и мы развлекаем себя болтовней.
— Буду ждать, даже если вы к утру явитесь, — заверяю я.
— Вы чего, поохренели все? — недоумевает Крамер, глядя на кучу жратвы рядом с собой. — Я этот сухпай у старшины зажилил.
— Херово, старик? — спрашиваю я.
И вот мы уходим из Зеркального. Восседаем на броне, оглядываем с высоты вновь оживленные улицы, разбитые машины уже убраны с тротуаров, пулевые щербины в стенах домов спешно заделываются. Нацики все еще патрулируют улицы, и беспилотников в небе между башнями хватает, но мы уже не нужны. Теперь тут справятся и без нас. Прохожие оглядываются нам вслед, провожают машины долгими взглядами. То ли от них мне неуютно, то ли просто настроение такое, но мне хорошо от того, что лицевая пластина опущена и мое лицо невозможно разглядеть. Мы сделали все, что от нас требовалось, хотя ощущение внутри, словно мы трахнули собственный город. По крайней мере, «они теперь свое место знают», как выразился сегодня Паркер. Кого он имел ввиду — латино, или местное правительство, или еще кого, я так и не понял. Мы избегаем говорить о том, что происходило в Зеркальном в последние дни. Порядок навели, и точка. Кому надо, пусть выясняет подробности. Мне ни к чему. Моим, судя по их лицам, тоже. Только взводный катит на головной машине с видом победителя без страха и упрека — забрало поднято, гордый, несокрушимый, чисто выбритый, литой. Словом — кровь с коньяком. «В принципе, неплохой мужик, хоть и мудак, — думаю я. — Немного сдвинут на традициях, резьба у него крутая, но кто в Корпусе не режется?» Или это на меня так действуют близкий отдых и предвкушение оргий в Марве?
Нам навстречу сыплются с машин отряды нациков, они бегут — стволы наперевес, поднимают и переворачивают тела своих, и скотовозы тоже тут, им много придется поработать, но груз будет уже другим, вот и медики подкатили, много медиков, им тоже достанется, они тащат носилки, на нас оглядываются на бегу, отворачиваются, снова оглядываются, не могут отвести взгляд, такие мы — земноводные ангелы смерти, что бредут, не поднимая ног, все черно-красные — с ног до головы.
— Вооруженные силы должны быть надежны, дисциплинированны и лояльны. Именно такими вооруженными силами располагает Империя. Они — последний аргумент для убеждения тех, кто не желает прислушаться к голосу разума…
ПРОГУЛКА
Часть вторая
Крохотный плафон на переборке отсека почти не дает света. Его тусклое красноватое свечение играет на неуклюжих фигурах, зажатых страховочными скобами, замысловатыми темно-фиолетовыми переливами. Сидим спинами друг к другу, плотно, как сардины в банке, набитые в нутро «Томми» — бронированной амфибии, транспортера морской пехоты. Десять человек, отделение морских пехотинцев, плюс механик-водитель и башенный стрелок, как один беззвучно молятся своим богам в абсолютной тишине. Только плавное покачивание нашей тесной жестянки говорит нам о том, что мы куда-то движемся. Сквозь многослойную броню корпуса и герметичные шлемы не слышно ни шума волн, ни гула судовых двигателей. Но вибрация мощных машин передается нашим спинам через все слои защитной амуниции и гигроскопичного белья, в которые мы укутаны, словно огромные жуки-переростки с жесткими сине-зелеными панцирями. И мы ловим эту вибрацию, вслушиваемся в нее всем телом, и ждем изменения ее ритма.
Заглядываю вперед. Ого! Тут есть на что посмотреть! Высоко через просеку протянут нейлоновый шнур, с которого свисает широкая выбеленная солнцем доска с неровно обломанными краями. На доске кривые буквы, красное на белом: «Вы въезжаете в зону ответственности „Говорящих крестов“. Добро пожаловать на Аллею призраков!»
— Вы это, Трак, спиртом что ли оботритесь… Все же не шлюхи какие, акулы пера… — говорит неуверенно лейтенант.
— Воздух! В укрытие! — воплю я, но вместо крика издаю какой-то невнятный клекот, да и ни к чему крик — радио не работает.
— Да ладно, дальше войны не пошлют, — отмахиваюсь я. — Тебе-то что? Сержантом станешь, ты кадровый. У Лося на тебя ничего нет.
Самые ушлые, не дожидаясь прихода взводного, пытаются взять интервью. Мужчины предлагают солдатам сигареты, хлопают по плечу, говорят что-то доверительно-панибратски, вспоминают анекдоты. Дамы все больше напирают грудью, жеманно улыбаются, дают распахнуться своим бронежилетам. От запаха их духов с примесью феромонов у часовых сперма в ушах клокочет.
— Конечно. Я ведь офицер, — возвращает она шпильку.
— Калина, Нгава, дым по фронту! Всем лежать! Укрыться! Гот, Чавес — дым с тыла! Паркер, готовность фугасным! Рыжий — ставь поле!
— Всем назад, тридцать метров! Рыба, Нгава, прикрытие!
— По барабану тебе это потому, что ты к психам регулярно ходишь. И кое-что после этого думается очень неохотно.
— Я стрелок, сэр!
— Я что, первый год меняю? — После короткой паузы добавляет задушенным шепотом: — Садж, ты бы стимы выдал, а?
— Не беспокойтесь, сэр! Ни царапинки не оставим! Будем чисты, аки ангелы, сэр!
А ночью, ровно в час, я иду в гальюн соседней линии, вхожу под брезентовый навес, подсвечивая себе красным фонариком с узконаправленным лучом. Я иду, не вызывая подозрений, и комизм моего похода заключается в том, что я ожидаю встретить в темноте под брезентовым навесом ее — Шармилу, если, конечно, она в этот момент не в карауле или не в патруле — ее таки сунули в роту «Кило» вместо раненого взводного. И нетерпеливой походкой, — влюбленная школьница, — она входит в гальюн с другой стороны, мы поднимаем забрала и стоим, держась за руки, и молчим. Наше молчание красноречивее любых признаний. Мы чувствуем друг друга так, что слова не нужны.
— Сердитый-четыре, здесь Гадюка-три, необходима поддержка, срочно, — мы напряженно слушаем переговоры взводного.