— Серж, милый, это личный звонок. Позволь мне поговорить наедине.
— Моя мать с индийской планеты. Мое полное имя — Шармила. В переводе с санскрита оно означает комфорт или радость. Мать так назвала меня, потому что была счастлива с отцом и я была зачата в радости, — охотно поясняет лейтенант. — Теперь вот приходится расплачиваться.
Я просто молча развожу руками. Что я могу ответить? Дом способен сказать о человеке больше, чем он сам. Дом — чья-то распахнутая душа. Смотрю на вопрошающее лицо Шармилы.
— Привет, па! — изображение дергается и фокусируется на веселой мордашке дочери.
— Ненавижу мужчин…
— Вы хороший человек, Ивен, — неожиданно говорит Сара.
Она смотрит на меня недоверчиво.
— Как ты? — наконец, произносит она дежурную формулу, что обычно наговаривают при встрече, не ожидая, в общем-то ответа, знакомые люди.
— Ужин будет вот-вот. Потерпите, Ивен. Вы не слишком голодны? Выпьете чего-нибудь?
— Мэм, кажется, я знаю, откуда ваш водитель.
— Во, бля, — в сердцах говорит Паркер. — Ну а вы-то что?
— Га-а-а!
— Господи, я ведь ненавижу секс, — говорит она мне.
— С женой я в разводе. С гражданской — тоже.
— Шармила, мне с вами очень хорошо. И… меня к вам влечет, — неожиданно признаюсь я. Добавляю, словно извиняясь: — Не только физически…
— Нет, я тебе точно зубы выбью, — вздыхает Гус, вертя в пальцах пустой стакан. — Как был ты циник, так и остался. Жизни радоваться надо.
Я сбиваю взводного пинком под колено и впечатываю ботинок в его удивленную физиономию. Добавляю по ребрам. С наслаждением опускаю армированный каблук на поясницу. И еще раз. Вот он перекатывается, здоровый боров, пытается подняться, и я укладываю его назад ударом колена в лоб, а потом выхватываю лопатку. Ее приятная тяжесть вселяет в меня уверенность…
Не в силах больше пошевелиться, мы лежим рядом, глаза в глаза.
— В Зеркальном есть клуб экстремалов. Они прыгают с верхушек городских башен на паракрыле. Смертность у них — процентов двадцать, не меньше. По-моему, ваш самоубийца как раз оттуда.
Шармила умудряется подняться, она снова целует меня, пока мои ладони жадно исследуют ее тело и никак не могут остановиться. И вот уже только жар в голове. Только кровь гулко бухает в огромный там-там. И я шепчу что-то несуразное, и она отвечает мне тем же, мы не понимаем ни слова, мы говорим на разных языках и тела наши переводят то, что мы хотим сказать. Кажется, я рву какие-то кружева. Я рычу, как зверь. Ее стон смешивается с моим. Мы плывем, не касаясь земли. Я не понимаю, что я и где я. Жар от меня растекается, грозя сжечь все вокруг. Я не слышу ничего, кроме биения ее тела, и выключаюсь к дьяволу, как сгоревший предохранитель, вспыхиваю в дикой вспышке короткого замыкания, свет от меня виден за сотни миль и спутники наблюдения наверняка фиксируют странную аномалию. И приходя в себя среди клубка спутанной одежды, на пушистом полосатом ковре, с прикушенной до крови губой, я понимаю — моя жизнь до сих пор — сплошная репетиция и я родился только что и этот новый мир мне чертовски нравится.
— Хоть вы меня понимаете.
— Что, правда? Ты морпех? Отпад! Па, а это вы черных уделали? Круто вы их!
Она смотрит на меня немного искоса. Снизу вверх. Испытующе так. Молчит и улыбается мягко. Рука ее крепка и невесома одновременно. Так бы и бродил с ней всю ночь.
— Куда ж без них, — усмехается Эрнесто. — Без потерь народ расслабляться начинает. Потери нам мотивацию обеспечивают. Одного моего снайпер в ногу подстрелил, еще один ловушку проворонил.
— Вы не поверите, Ивен, с тех пор, как я в Корпусе, мне ни разу не дарили цветов, — признается Шармила. Она так и сидит у открытого бюро, нежно баюкая лилию. При этом она так на меня смотрит, что я готов передавить хоть сотню партизан, причем без всякого оружия. За такой взгляд любой нормальный мужик всю жизнь ей отдаст, и все равно мало.
— Постараюсь до этого не доводить, — она улыбается мне открытой улыбкой, совсем простой, абсолютно не эротичной, но от этого она только ближе становится, будто знакомы с нею давным-давно.
Удивительно, что ей не приходит в голову послать меня с моими вопросами.
— Конечно, глупый… — она медленно проводит по мне пальчиком, провожает его глазами. — Я словно родилась заново.
Спешу обрадовать отделение. Особых эмоций нет. В последний месяц мы почти не ходим на занятия, мы теперь все больше тащим службу, вроде этой — то патруль, то лес прочешем, то караул на периметре, то оцепление в космопорте. Иногда дальние патрули на броне. Только и успеваем, что по-быстрому пострелять раз в пару дней, да к психам заскочить, когда не на службе. Ритм ежедневной размеренной жизни порушен ко всем чертям, нас могут сорвать по тревоге посреди обеда и ускоренным маршем кинуть в район порта — к прибытию внеочередного армейского борта, или прямо с полигона загнать в дальний патруль, или на целые сутки сунуть в ППН — посты передового наблюдения на лесных высотках в окрестностях базы.
Я сопротивляюсь изо всех сил. Я испытываю сильнейшую неловкость от того, что буду спать где-то рядом с этим до дрожи желанным телом без возможности прикоснуться к нему даже пальцем. Я говорю вежливые слова, долго и красиво благодарю за прекрасный ужин, за вечер, за удовольствие общения. Она слушает меня с понимающей улыбкой. Я выдыхаюсь, наконец.