— Ой, да ладно, па…
— Уже не знаю. Она выходит замуж, так что в любом случае — это не важно. Вы по службе интересуетесь, Шар?
— Да нет, я просто беспокоюсь, если в мозгах часто копаться, долго не протянешь, — отвечает Гот, влезая в панцирь бронекостюма.
Я немедленно перебираюсь к ней, усаживаюсь на противоположный край дивана. Ее колено касается моего бедра, и мне некуда отодвинуться и я сижу, истукан истуканом, и вдыхаю ее чуть горьковатый, с примесью мяты, запах. Я уже погиб, я скрылся под водой ее глаз, мне не хватает воздуха и я обреченно жду своей участи. Она владеет мной безраздельно, маленькая стерва, которая, кажется, даже не замечает моего состояния, а может, замечает, откуда мне знать? Ром на нее действует расслабляюще, она говорит и говорит, и я продолжаю купаться в звуках ее голоса, словно она поет мне песню на неведомом языке. Единственное, чего я хочу — коснуться губами ее нежной шеи, я вижу бьющуюся жилку на ней, она гипнотизирует меня. И еще, чтобы наше не понять что — то ли свидание, то ли полуслужебное рандеву, то ли вообще черт знает что, — не кончалось.
— Я — оружие… — подхватывают десятки голосов.
— Взвод, за мной! Шире шаг!
— Дай мне Нику, и быстро. Не заставляй меня приехать и отбить тебе внутренности.
— Вот адово отродье, — сплевывает Калина.
Она качает головой, слушая мою чушь и глядя куда-то в дальний угол. Вряд ли она видит там взводного, что-то увлеченно рассказывающего комбату. Уж больно ее взгляд рассеян.
— Ну, вот там и ждите. Постараюсь вас не задержать.
— Совесть у вас есть? Дайте даме собраться. Не могу же я в таком виде выйти в свет.
— Ника, не говори глупостей. Я люблю тебя! — слова мои падают в пустоту.
Батальонный психолог — «псих» в простонародье, офицер, капитан из кадровых. Психи всегда из кадровых. В этом корпус тоже не изменился ни на йоту — никаких временных контрактов. Наши мозги промываются на высочайшем уровне и с восхитительным профессионализмом. Психи всегда в количестве, всегда оснащены по последнему слову и всегда вовремя замещают выбывших. Что изменилось, так это нагрузка на них. Теперь уже один специалист не справляется с потоком и у него есть два помощника, оба лейтенанты. Да это и не удивительно. Ведь если пятнадцать лет назад нас водили на сеансы «психологической профилактики» ежемесячно, то теперь — каждый день. Без всяких исключений. Выглядит все достаточно безобидно, как ежедневный медосмотр. Взвод сдает оружие, снимает броню и раздевается донага. Все, и мужчины и женщины. Тут нет полов. Все мы одинаковы, пока на нас петлицы. Офицеров с нами нет, им моют мозги в отдельном помещении. Видимо, у них другая программа. Что поделать — белая кость, не то что мы, мякина. Они так от нас отличаются, что даже дерьмо у них наверняка ароматизировано. Нас по одному вызывают в комнату с низким потолком и мягким приглушенным светом. Рядами мы укладываемся на низкие теплые кушетки, нам прилаживают на головы легкие обручи. «Готовы, орлы?» — задает офицер риторический вопрос и поворачивает ключ на небольшом пульте. «Полетели», — говорит псих и наступает миг острого, ни с чем ни сравнимого кайфа, и калейдоскоп цветных кадров в ураганном темпе прокручивается перед нашими глазами. Я, сколько не старался, ни разу не смог вспомнить, что именно мне там показывают. Судя по тому, что меня не тянет после этого к маленьким мальчикам и вид дождевых червей не вызывает обильного слюноотделения — ничего страшного. Когда мы просыпаемся через десять минут, именно столько длится этот миг, мы бодры и свежи, словно только что проспали целую ночь. «Доброе утро, — издевается псих, и подгоняет нас: — Встали, в темпе. Первый ряд, пошел». Мы, строго по одному, поочередно, ряд за рядом, вскакиваем с кушеток, кладем на них свои обручи и выбегаем вон, навстречу следующему взводу, который уже раздевается в предбаннике.
— А тебе как, не надоело еще?
— Здесь Француз, три-два, жду доклада, — на бегу бормочу я в ларингофон. Сердчишко мое усиленно трепыхается, колотится о броню. Волнуюсь.
— … На острие штыка нет демократии. Солдат-гражданин волен иметь свои политические убеждения, но имперские вооруженные силы в своей совокупности должны быть и будут политически нейтральными. Они — инструмент в руках Императора, инструмент умелый, холодный и беспощадный. Корпус морской пехоты — элита вооруженных сил. Император рассчитывает на него и верит, что умереть за империю — честь для любого морского пехотинца…
— Шар, вы меня смущаете, — наконец, справляюсь я с собой. — Я у вас в гостях, надеюсь. И полностью полагаюсь на вкус хозяйки. Могу лишь добавить, что все, что вы сделаете, мне будет приятно.
Перед тем, как запрыгнуть на заднее сиденье, поворачиваюсь к сержанту и делаю ему наиболее пристойный из имеющихся вариантов знака «ну что — съел?» Сержант, словно не замечая меня, смотрит в сторону. О'Хара поджимает губы, скрывая улыбку. Джип рвет с места так, что я чуть не вылетаю кувырком через задний борт.
— Выжил?
— Вы и на индианку не похожи, Шар, — честно признаюсь я. — А из ваших рук я съем даже сырого ежа.
Пока мы валяемся на мягких коврах и креслах, осажденные Латинские кварталы бьются насмерть, отражая придуманное ими самими нападение. Эти гребаные революционеры, незаметные дядечки с тихими проникновенными голосами — они своего добились. Гнусные и безжалостные имперские оккупанты проводят геноцид среди выходцев из Латинской зоны. Герои-мальчишки бросают бутылки с бензином в патрульные броневики национальной гвардии. Толпа шпаны высыпает из всех щелей и добивает дубинками и ножами тех, кто успевает выскочить. Разъяренная потерями Национальная гвардия отвечает огнем на поражение по любому скоплению людей числом больше пяти. Малые беспилотники кружат между башен, атакуют людей с оружием. Снайперы оппозиции гибнут десятками. «Мошки» обнаруживают машины, набитые взрывчаткой, и их расстреливают до того, как они успевают нанести хоть какой-то ущерб. Мы лучше подготовлены. И это наш город. Мы берем его под полный контроль. Жители Зеркального организованы в дружины, они патрулируют свои дворы, подъезды и подвалы в сопровождении вооруженной до зубов полиции. Сдуру появившихся вне своего района латино частенько побивают до потери сознания — у всех в памяти недавние взрывы, пожары, убийства и похищения. Кровь льется рекой. Латинские кварталы окружены сплошной стеной колючих растяжек и блок-постов. Латинские кварталы превращены в гетто. Тут больше нет людей — тут только изгои. Они и были изгоями, пришлыми иностранцами, ими они и остались, только теперь у всех есть повод называть вещи своими именами и не стесняться в выборе средств и выражений. Нация возмущена и сплочена, как никогда. Английская зона испытывает небывалый экономический подъем. Заводы «Дюпон» работают на полную катушку. Челноки едва успевают перевозить продукцию на орбитальные порты. Правительство Союза демократических планет прислало Императору меморандум, в котором выражает озабоченность эскалацией насилия на Шеридане, гибелью тысяч мирных жителей, а так же экономической блокадой Латинской зоны, вследствие чего миллионам граждан грозит голод. Правительство Союза Демократических планет просит Императора разрешить ввоз в Латинскую зону гуманитарной помощи — продовольствия, удобрений и мини-заводов по производству сельхозоборудования. Правительство Союза Демократических планет выражает уверенность, что здравый смысл и вера в общечеловеческие ценности помогут Земной империи разрешить кризис. Наши попивают пиво и лениво обсуждают эти и другие новости, услышанные и увиденные по визору, по правительственному каналу. Я сижу и гадаю — откуда, нахрен, взялся это самый Союз Демократических планет, из какой задницы он вылез и почему я раньше о нем ничего не слышал? И почему бы старине Генриху просто не послать этих гуманитарно-озабоченных туда, откуда они пришли?
— Я Сара, помните? — женщина снова улыбается, она совсем молода, ей нет и тридцати, пухленькое миловидное создание с карими глазами.
— Да нет, Шармила, вы меня не совсем поняли, — начинаю я, и мне так хочется сказать ей, что проблем у меня — как у собаки блох, и что они ждут меня сразу за порогом, и я вовсе не пофигист, который все проблемы решает, просто не обращая на них внимания, но здесь я все как-то позабыл на время, отрешился, что ли. Но, то ли меня смущает ее статус офицера по работе с личным составом — рефлекс, мать его, то ли слов не подберу никак, я мямлю что — то невразумительное под ее внимательным взглядом. И еще эта ее улыбка, черт подери!
— Мы хотим быть свободными! Мы требуем соблюдения наших гражданских прав! Мы хотим свободы!
Комбат навещает нас, выслушивает рапорт взводного. Мы вскакиваем, кто в чем, тянемся смирно, он жестом отпускает нас, мы снова валимся, кто куда. Взводный своего добился. Его «Лоси» теперь на слуху. К его гордости, нас теперь даже называют «кровожадные лоси». Он держится так, словно в одиночку город взял. Слава наша сомнительна, но, по крайней мере, строевые морпехи перестали за глаза звать нас пенсионерами.
— Тебе что, плохо после сеанса? — наступаю я на растерявшегося салагу. — Аппетита нет? На девок не стоит? Видишь плохо? Слышишь голоса?
— Я люблю тебя!
Автодоктор явно перестарался. Я бреду и бреду себе, не обращая внимания на многоголосый вой раненых за спиной, я равнодушен, как Будда, я посматриваю по сторонам, проверяя, чтобы мои «Лоси» не отставали, и балдею при этом — до чего же она классная штука, эта дурь.
— Вы невозможны, Ивен.
— Ивен, мне было очень хорошо с вами. Спасибо вам за вечер, — говорит она. — Я даже не знаю, что можно сказать хорошего, чтобы вам стало так же здорово, как мне.