— Мэм, вы, наверное, и спите в форме? — спрашиваю я, тоже усаживаясь на стул и закидывая ногу на колено. — Вы можете иногда поболтать с человеком просто так, без занесения результатов в файл?
— Вы преувеличиваете, Трюдо, — она мягко улыбается и одной рукой умудряется поправить свои короткие волосы. — У вас ведь нет родственников в Форт-Марве? Вас призвали из резерва?
Во втором отделении тоже пополнение. Двое, оба из бывших. Один из них явно из мест не столь отдаленных. Руки, которые еще не успел покрыть медно-красный загар, сплошь в замысловатых татуировках. Парень явно времени зря не терял. Все время недоуменно озирается, словно никак не может поверить, где оказался.
— Без чинов, Трак. Что слышно?
— Будем считать, что вы меня пригласили, Трюдо, — смеется лейтенант и перелезает через ограждение на нашу сторону.
— Да так как-то. Жила в гражданском браке после университета, муж мой — молодой преподаватель, учился на пару курсов старше меня. Когда в офицерскую школу пошла, он меня не понял. Расстались.
— Мне? За что, мэм?
Мы с трудом выныриваем из боевого режима, прицельная панорама больше не гипнотизирует нас, мы опускаем стволы и удивленно оглядываемся на дело рук своих. Хочется сесть на палубу, но палубы нет — мы по колено в фарше из изувеченных тел. Так и бредем к машинам, волоча ноги, словно в болоте. Отвык я от этих дел. Даже на Форварде такого не видел. Больше всего боюсь, что наблюю сейчас прямо себе в шлем за закрытым стеклом. Краем глаза замечаю торчащий из кармана мертвеца коммуникатор. Механически нагибаюсь, сую его в набедренный карман. Обхожу мычащее нечто в дымящейся броне национальной гвардии. Бывший человек еще жив каким-то чудом, он раскачивается, сидя на палубе, бронеперчатки слетели с его рук, и сами руки — черные головешки с сочащимися розовым трещинами.
— Да, котенок. Так вышло. У меня все хорошо. Знаешь, я тоже соскучился. Даже не знаю, о чем говорить-то с тобой. Большая ты стала. Совсем взрослая…
— Молчать всем. Кто шевельнет рукой — зубы вышибу напрочь. Командиры групп — следить за людьми, — предупреждаю я. Так, на всякий случай. Какие-никакие, а все же спасители, защитники. Негоже перед соплюхами лицо терять, делая похабные жесты.
— Что вы, Шар! Все очень вкусно! — заверяю я и в подтверждение своих слов обмакиваю хрустящий шарик в соус и храбро отправляю его в рот.
Мы опускаемся в воду и плывем по соседним дорожкам. Я неспешно гребу, стараясь не обгонять ее, О'Хара, наоборот, старается показать мне, на что способна. Плавает она, кстати, вполне сносно. Хотя это не удивительно — иначе она бы из офицерской школы пробкой вылетела.
— Что-нибудь выпьете, мэм? — наконец, когда молчание становится невежливым, спрашиваю я.
Она ложится на спину, забрасывает руки за голову. Вода струится по ее телу, купальник снова прозрачен, я вижу каждую ее черточку, даже пятнышки сосков могу разглядеть, если мне в темноте не привиделось. Я поздно спохватываюсь, она повернула голову и смотрит на меня в упор, кажется, она видит в темноте, я смущенно улыбаюсь, застигнутый на месте преступления, что еще остается. Она меня провоцирует.
— У меня от него глаза на лоб скоро полезут. Плесните просто воды, если не затруднит… Спасибо, Трюдо.
— Спасибо, лейтенант, мэм!
Это переходит все границы. Руки чешутся снять эту сволочь хорошей очередью. Заявились сюда, плодятся, как тараканы, да еще и по-ихнему изволь их обслуживать! Когда мы жили на Новом Торонто, мать не пыталась объясниться в магазинах по-чешски. Хотя с соседями и общалась на родном языке. Вне своего квартала она говорила только на общеимперском. «Мы пришли в чужой дом. Надо уважать гостеприимных хозяев», — так она говорила мне в детстве. Мамаши обезьян, что беснуются сейчас перед нами, были заняты чем угодно, только не воспитанием своих отпрысков. Понятие вежливости к хозяевам дома для них — пустой звук. Скажи им это — они назовут тебя шовинистом, или имперским прихвостнем, или еще как, но их скудные мозги отказываются принимать очевидные истины. Они — всюду дома, и в квартирах, и на улицах, и на свалках. Их дом — там, где они сейчас. И они тащат с собой свой уклад, не обращая внимания на окружающих. Свобода для них — не пустой звук. Свобода для них — это возможность жить, как нравиться, плодиться, не раздумывая, и гадить, где приспичит. Черт меня побери, почему нацики не стреляют?
— Мой папа хороший! — возражает девочка и садится на корточки. — Мой папа на стройке работает, он сильный.
Слитный рев сотен глоток толкает меня. Вместе со всеми, я разеваю рот и ору, независимо от своего желания наливаясь восторженной яростью:
Взгляд ее становится удивленным.
Женщина обреченно замирает. Девочка уже довольно тяжела для нее, мать никак не может удержать ее одной рукой. Крамер тяжело надвигается на нее с пулеметом в одной руке, с ранцем в другой. Ребенок отчаянно цепляется за шею матери, сползая вниз.
— Что-то не так, Шар?
Недовольное бурчание бородки глохнет.
— Ну, что же вы, Ивен! Входите! — изящная фигура О'Хара четко вырисована на фоне яркого светового прямоугольника.
Женщина вспыхивает довольным румянцем, словно я сказал невесть что, улыбается просто, открыто. То ли работает недавно и не привыкла еще, то ли наоборот — опытная тигрица, умеет скрывать чувства и настраивать себя на отзывчивость.
Мы проезжаем хмурых людей, опасливо шмыгающих мимо нас в зевы подъездов. На одном из перекрестков, я узнаю его — за углом Восточный Университет, толпа молодняка с жаром приветствует нас. Пацаны с горящими глазами и изрядно навеселе скандируют что-то неслышное в шуме двигателей, поднимают вверх кулаки и размахивают имперскими флагами. У них куски арматуры в руках, импровизированные рукоятки обмотаны липкой лентой, на лбах красные повязки — отряд гражданской самообороны. Их подруги в джинсовых курточках с закатанными рукавами, ленточки в волосах, бросаются к самым гусеницами, пьяно и беззвучно кричат, объясняясь нам в любви, они распахивают рубахи на груди, шалея от своей смелости, они машут руками и швыряют на броню остатки цветов с вытоптанных муниципальных клумб. Потешно бегут следом, лица их раскраснелись от возбуждения, они в первых рядах, и жизнь кипит, им весело и уже совсем не страшно, идет волна, они на гребне, и мама с папой не могут им запретить, мы для них сейчас — рыцари на железных конях с копьями винтовок наперевес, они отстают, и вот уже мчатся навстречу следующей машине, едва не попадая под гусеницы.
— Крам, поговори с ребенком, от тебя не убудет, — смеется Трак, — Ты, может, ее папаше черепушку намедни проломил, прояви уважение.
— Ивен… — произносит она хриплым шепотом, и я пью ее жаркое дыхание и снова впиваюсь ей в губы, я каннибал, тысячи поколений поедателей человеческого мяса бурлят во мне, требуя крови, я жадно покусываю ее податливую плоть, ее язык, я целую кончик ее носа, я впиваюсь в ее шею, я исследую губами ее лоб, ее глаза, когда я касаюсь языком восхитительно нежной мочки, она вздрагивает и снова тянется ко мне, ее горячие прикосновения пронзают мою шею насквозь, молнии простреливают меня до самого паха.
Нас срывают «в ружье» через час. Выспались, называется. На площади Трех вокзалов между Пятьдесят пятой и Шестьдесят восьмой, на нашем уровне — очередной несанкционированный митинг. Взлетаем на броню и мчимся по полупустым улицам. Слава Богу, гражданских машин очень мало, они успевают прижаться к обочине, пропуская колонну.
— Да хрена мне сделается, — он понимает мой жест, приборчик крошится в его лапах, сыплется в зев утилизатора. Вот так бы и все наши трудности: раз — и в порошок…