Я делаю осторожный глоток. Недурно. Повторяю смелее. Огонь у меня внутри шипит и гаснет, исходя горячим паром.
— Сначала жалел. Особенно в чистилище. Думал, сдохну. Вам не понять, мэм. Вы извините, я не в обиду. Просто в офицерских школах это как-то без ломки проходит, что ли… А с рекрутами — это же мясорубка. Кто выжил — тот морпех. Я вот выжил. Потом ничего, втянулся. Даже нравиться стало. Жизнь размеренная, четкая. Насыщенная. Делай, что должен, и будь что будет. Квартирка у меня хорошая была в Марве. Уютная. Отрывались с друзьями по полной — здоровье и деньги позволяли. Такая жизнь затягивает. Молодым служить здорово, хотя и жилы на службе тянут — не расслабишься. Потом, в пятьдесят первом, на Форвард скинули, там за три месяца от моего взвода едва половина осталась. Там и сержанта получил. После такого на жизнь по-другому смотреть начинаешь. Когда видишь, как твоя пуля из человека мозги вышибает или как летуны в минуту полгорода поджаривают. Идешь по лесу, треплешься с корешем, он тебя спрашивает о чем-то, ты ему отвечаешь, а он молчит. Смотришь — а такблок уже моргает. Был человек, и нет. Снайпер там, или мину проворонил. После Форварда не в кайф мне все стало. Если понимаете, о чем я, мэм…
— Да будто и не уходил вовсе. Все такое же. Взводный только мудак резьбовой, ну да это пройдет — мы у него первый опыт. Сам знаешь, хорошего начальства не бывает.
Она действительно легкая ученица. Старательная, но не зубрилка. Понимает меня с полуслова. Плаваем от бортика к бортику минут тридцать, пока она не сдается.
Коробочки под нами раздувают юбки и поднимаются над палубой. Броня вибрирует от гула движков. Площадь Трех вокзалов вздрагивает и уплывает назад.
Сото свой мужик. Из кадровых. Отодрать за дело или для профилактики может — мало не покажется, но попусту своего сержанта не тронет. «Ты делаешь все, как надо — я делаю вид, что меня нет». Не то, что этот резьбовой мудак. Взводный осматривает посты, даже спрыгивает в один из окопчиков, как раз туда, где разложил свою дуру наш Императорский тезка. Иду за ним следом, рядом с невозмутимым Сото, сопровождаю проверяющего, как положено. Мои мужики сосредоточенно пялятся перед собой поверх стволов, старательно изображая повышенное внимание — кто его знает, что этому придурку в голову стукнет? Их порядком достали мои неувязки со взводным, и достается нам из-за этого частенько, но пока парни держатся. Не ворчат.
— И что, на самом деле собираетесь в массажный салон?
Я ввинчиваюсь в воду. Лечу в полутьме двухударным кролем. В темпе прохожу туда-обратно, перехожу на брасс. Тело горит и просит добавки. Вода придает мне силы и словно расступается передо мной. Пятна фонарей под водой качаются перед глазами размытыми дугами. Я испытываю настоящий, ни с чем ни сравнимый кайф, словно дельфин, попавший в родную стихию после долгого перерыва. Я играю и кружусь в диком кураже, демонстрируя благосклонной самке свои достоинства. Я рассекаю воду тредженом. Я выпрыгиваю над водой в энергичном баттерфляе. Я ныряю и с десяток метров плыву под водой, и в заключение торпедой выметываюсь на стенку, обрушив на мозаичный мягкий пол поток воды. О'Хара сидит, обняв колени и не спускает с меня глаз.
— Скорее подруга. Хотя… мы с ней год вместе прожили. Наверное, можно сказать, что и жена, — немного помолчав, добавляю: — Была…
— Ну, да.
Поднятые по тревоге в четыре утра, мы построены побатальонно на своих плацах и слушаем сообщение информбюро дивизии по общей трансляции. Над головами барражируют беспилотные штурмовики и коптеры огневой поддержки, все средства обороны базы задействованы, так, что муха не пролетит. Слова все льются и льются, гулкими каплями долбят мозг, мы каменеем в строю, мы даже еще не разозлились, мы пытаемся понять, что, к чертовой матери происходит, и когда нам дадут почесать кулаки и будет ли сегодня завтрак или снова давиться сухпаем на бегу. Немногие из нас понимают, что это война. Та самая, к которой готовились, для которой нас призвали и ради которой весь Никель сейчас забит свежими дивизиями.
— Жениться-то не думаешь?
Откуда-то летят заранее припасенные бутылки с зажигательной смесью. Несколько гвардейцев и прижатых к ним демонстрантов вспыхивают живыми факелами. Звериный вой заживо горящих существ быстро обрывается — толпа рвет оцепление и затаптывает упавших насмерть. Рассеянных, проглоченных живым потоком гвардейцев терзают на части. Живой вал стремительно накатывает на нас. Миг — и нас сомнет, закружит, порвет этой всесокрушающей силой.
— Я поломал твою карьеру, — говорю я.
На этот раз ждем начала выгрузки Триста пятой пехотной. Обхожу посты, слежу за тем, чтобы у бойцов не кончалась вода. В такие часы на первый план выходят какие-то обыденные мелочи, вроде нестерпимого желания облегчиться в самый неподходящий момент. По одному, строго по графику, отряжаю своих в гальюн для персонала, чей заглубленный в бетон круглый колпак торчит от нас в сотне метров. Фигурки цвета пыльного бетона бегом стекаются туда со всех сторон зоны оцепления.
— Удивляетесь, наверное, что готовлю не сама?
— Я все равно люблю тебя, — повторяю я с улыбкой и целую ее в шею.
— Вы просто как генерал на поле боя, Шармила, — спешу я выразить ей свое восхищение.
— Солнце, что за выражение!
— Маловато, — сомневается Гус. — Говорили, вы там чуть ли не в капусту черных крошили.
— Абсолютно, — заверяю я серьезно.
Потом мы чинно сидим за столом, и Сара хлопочет надо мной, щебечет что-то, стараясь меня расшевелить. Я ем, не чувствуя вкуса. Механически благодарю хозяйку.
Смех ее задевает внутри меня какие-то струнки, я подвешен на этих струнках, как деревянная суставчатая кукла, и управляет она мною не хуже опытного кукловода. Мне хочется обнять госпожу лейтенанта или просто взять за руку, такая она сейчас близкая. Но я понимаю: это предел, за который лучше не переступать. Как там намедни говорил Гус: «без всякого траха в кайф». Или что — то вроде. Когда я рядом с Шармилой, Ника отпускает меня, не тревожит больше. Дай ей Бог счастья, за все, что она для меня сделала. Я был с нею счастлив целый год, это само по себе не мало. Добрая память о моей длиннолапой кошке — все, что мне осталось. И мне так легко от этого, что хочется глупости делать. Мы болтаем с Шар просто так, ни о чем. И понимаем, что вот-вот начнем о личном, наши занятия плаваньем — глупейший предлог, наивный обман окружающих, и нас тянет друг к другу, но проклятые условности не позволяют перешагнуть рамки. Нас словно силовой барьер разделяет. Говорить можно, а прикоснуться — никак. И смотрит она на меня искоса так, словно видит насквозь, и улыбается грустно, читая мои глупые мыслишки.
Бауэр подходит в сопровождении Сото. Демонстрирует ротному свою расторопность и обязательность. Обходит посты каждые два часа. Как будто нельзя все увидеть через командирский такблок, не вставая с места. Меня уже тошнит от его деланно-озабоченной рожи, но доклад делаю четко.
Когда бармен подает ей бокал, она делает символический глоток, едва смачивает губы в янтарной жидкости. Говорит:
— Иди, чего встала-то! — прикрикивает Крамер на онемевшую женщину. Та очухивается от оцепенения и исчезает, волоча дочь за руку.
— Трюдо, венерическое заболевание также будет расценено как дисциплинарный проступок.
— Ивен, я совсем вас заговорила! — спохватывается О'Хара. — Уже утро! Я постелю вам тут.
— Я вам завидую, Ивен. Хотела бы я быть так же беззаботна.
Механизм подачи орудия отчетливо клацает за моей спиной, проворачивая элеватор. Башенный проверяет свое хозяйство.