Молодая женщина выбегает из-за угла, бежит навстречу девочке. Нгава вскидывает ствол — «Стой!»
— Есть, сэр! — скуластая рожа Калины — как подрумяненный пирог, скулы горят пятнами гневного румянца.
— Так не бывает, тростинка моя.
— Ну, как знаешь, — легко соглашается Гус.
Она отставляет почти нетронутый бокал, легко поднимается, и, улыбнувшись мне на прощанье, грациозно качнув бедрами, переступает через барьер. И я чувствую себя полным болваном, лежа в теплой проточной воде с бокалом бренди в руке. Словно мне дали подержать, а потом отняли красивую игрушку, не позволив как следует ее разглядеть.
— Тут так одиноко, Ивен, — неожиданно говорит она, откидываясь на покатую спинку. Взгляд ее жжет, я ничего вокруг не вижу, кроме ее глаз, все, что кроме, словно плывет, теряет очертания. Или это ром старается? — Здесь не с кем общаться. Понимаете? Любой мужчина, с которым я пытаюсь поговорить хотя бы о музыке, напрягается и кроме «да» и «нет» выдать ничего не может. Или ждет минуты, когда я стану достаточно пьяна, чтобы затащить меня в постель.
— Это так важно, чтобы хоть кто — то тебя понимал.
Генрих кивает. Желваки его закаменели.
— Ну, и как там?
— То же, что и вы, сержант.
— Вам тут хорошо? — интересуется она.
— Ну, знаете, Ивен! Впервые мужчина ухаживает за мной, называя ведьмой, — притворно возмущается она.
— Ника, я серьезно.
— Так то черных, — говорю я. — Их начальство за людей не считает, на счет они не идут. Разве что если с бомбой на поясе или с пушкой. А таких мало попадалось — нацики таких и без нас пачками отстреливали.
Ее отпускает, она расслабляется на глазах. Я отстукиваю дополнительную премию на считывателе, вытаскиваю карточку и прикасаюсь губами к подставленной щеке.
Я усмехаюсь.
Морпехи — жеребцы приземленные, плевать им на высокие материи, они — сами по себе, завоеватели, которым по прихоти приходится ехать по своему городу, женская титька для них — красная тряпка и любая улыбающаяся женщина — сигнал к ответным действиям.
— Сомкнуть ряды! Штыки — примкнуть! Броню — в боевой режим!
— Хорошо, сержант, — деловитая крепкотелая девушка мчится дальше.
— Что так?
— Точно, мэм. На перекрестке с Ватерлоо.
— У вас глаза в темноте светятся, Шар. Как у ведьмы. Или как у кошки, — со смешком говорю я в ответ на ее немой вопрос.
— С чего мне ухмыляться? — серьезно отвечаю я. — Ты мужик солидный, с деньгами. Таких бабы любят. Просто мы все кобелиться привыкли, а как остановишься — только выбирай.
— Неспокойно? — ехидно говорит Ника. — Теперь это так называют? Да тут просто черт знает что творилось! Трупы на улицах убрать было некому!
Она замолчала, рассеянно глядя мимо меня.
— В самом деле? И откуда же?
— Девочка моя, если ты меня сейчас поцелуешь, я за себя не ручаюсь. Дай мне в себя прийти, сладкая моя… Я пуст, как дырявая фляга…
— Сэр, так точно, сэр! — ору я в никуда.
— Спасибо за помощь, мэм!
И она уходит, улыбнувшись напоследок, оставляет меня одного, унося с собой запах ухоженной домашней женщины. Она идет вниз на кухню доигрывать роль заботливой хозяйки, готовой на все, чтобы ее мужчине было хорошо и легко. Она постирает его одежду и будет безропотно ждать, пока он досмотрит повтор футбольного матча. Займет интересной беседой. Внимательно выслушает. Приготовит вкусный обед. Хотя, приготовит, в данном контексте звучит неверно. Скорее — велит приготовить автоповару. А мне не все ли равно? Лишь бы не ненавистный сухой паек, белковая масса из дрожжей и водорослей со вкусом суррогатного мяса, в котором, по утверждению на упаковке, содержатся все необходимые для жизни белки, жиры и витамины с микроэлементами. Составит компанию в походе по магазинам или в увеселительное заведение. Поучит танцевать, потрет спину в ванной. В общем, все, кроме секса, да и то, если по вкусу придешься — столковаться можно, хотя за этим лучше в массажный салон для младшего комсостава. Псевдожена в псевдодомашней обстановке, дарящая псевдотепло и псевдоуют. Одно слово — специалист по психологической разрузке.