— Жалко. Деваха высший класс. Слушай, дурень, а пошли ко мне? Я тебя с Ильзой познакомлю. Что мы, у меня не выпьем? — он презрительно качает бокалом.
И слева, и справа от нас, а если поднять голову — то и над нами, по десяткам уровней бегут тысячи вооруженных людей. Мы буквально наводнили город. Мы растекаемся по его улицам и виадукам сплошной рекой. Латинские кварталы — перезревший гнойник. Мы охватили гнойник плотным кольцом, мы лейкоциты, мы бросаемся в грязь, чтобы отщипнуть от нее каждый по кусочку. Боевые машины различной принадлежности ползут позади нас и перегораживают улицы, создавая дополнительный рубеж оцепления. Задранные вверх стволы пулеметов смотрят в окна. Масштабы войсковой операции поражают даже непосвященных. Император демонстрирует свою мощь так, что рубаха трещит на вздувшихся бицепсах.
Наш бассейн — для младших чинов и членов их семей. За невысоким бортиком — такой же, но с надписью «для господ офицеров». Ничем от нашего не отличается, но принцип раздельного снабжения для разных категорий служащих соблюдается. Он соблюдается всюду, в том числе и в местных борделях. Попробовал бы рядовой ввалиться в бар для сержантов! И наоборот — сержанту не место среди рядовых. Правило может быть нарушено, если кто-то из имеющих необходимый статус пригласит гостя. С этим смиряются. Поэтому изредка можно увидеть офицера в кафе для младшего состава, а сержанта — в ресторане «только для господ».
— Значит, вы знаете, что опоздание из увольнения или дисциплинарный проступок во время пребывания за пределами части могут повлечь за собой суд военного трибунала по законам военного времени?
Я недоуменно смотрю на незнакомого человека. Панель коммуникатора подтверждает правильность соединения.
— Слава! Слава! Слава!
И пятна белых лиц за тысячами зеркальных окон смотрят на нас с окрестных башен, их взгляды скрещиваются на нас сотнями прицельных лазеров, свербят нам спины. Под прицелами этих взглядов мы усаживаемся на броню, пачкая зеленые борта красными полосами. Никто ничего не говорит. Оглядываюсь. Мои все на месте.
До самого Форт-Марва мы больше не произносим ни слова. За КПП я соскакиваю через борт. Отдаю честь.
— Извините, Шармила. Несет меня что-то…
Она улыбается и оставляет меня одного. Специалисты по психологической разгрузке — чуткие ребята, понимают, когда надо жать, а когда просто дать клиенту отстояться. Попиваю кофе, не понимая, что меня гложет. Что-то внутри засело и никак не желает рассасываться. Может, ощущение, что я вот-вот упущу что-то важное? Желание успеть насладиться жизнью, как последним глотком воздуха? О'Хара пробудила меня, отклеила от какого-то слепого следования течению. Внутри проснулось что-то живое, казалось, давно истлевшее в пепел.
— Никак нет, сэр! Облегчаются строго по графику, — отвечаю.
— Оставьте так, если можно, — прошу я. — Так вполне уютно.
— Если вы не слишком устали.
— Шар, вы специально мною манипулируете или это в вас от природы? С вами, как на минном поле, неизвестно, на что наступишь в следующий момент, — жалуюсь я.
Я осторожно кошусь по сторонам. Лица вокруг уже утратили дежурное выражение внимания. Люди ловят каждое слово лейтенанта. Многие из присутствующих, как и я, испытали эти самые «процессы» и «конфликты» на своей шкуре. Им есть, что сказать для протокола.
— Прошу к столу, Ивен, — О'Хара включает в себе радушную хозяйку. — Надеюсь, у вас нет аллергии на острое.
— Курт мечтал стать морским летчиком. Летал на малых самолетах в любительском клубе, но в военную авиацию не прошел по здоровью. Вот теперь отрывается на нас. Не беспокойтесь, он водит быстро, но аккуратно, — громко поясняет лейтенант. Видимо так, чтобы ее слова были слышны водителю. А тот знай себе покачивает своей круглой башкой и продолжает давить на педаль.
Мне снова и снова хочется говорить с этой непонятной женщиной. Меня просто распирает от сдерживаемого желания говорить с ней просто так, без повода и темы.
— Трюдо, ты заснул?
Несколько минут я тихо сижу, зажав коммуникатор между колен. Что ж я за перекати-поле такое? Моя крошка Мари стала просто леди. Скоро выскочит замуж, а я так и буду представлять ее карапузом, что любил прыгать на моих коленях и задавать глупые вопросы.
— Да нет, парочку всего.
— Ну что, поплыли? — спрашивает О'Хара.
— Пару часов. Ваши состязания выглядели просто потрясающе. Я никогда не видела, чтобы кто-то так красиво плавал. Вы извините меня, Ивен. Мое любопытство не связано со службой, — поспешно добавляет она.
— Вы боитесь не меня — себя.
… Я ЗАКАЛЕН И РЕШИТЕЛЕН… Я ХОЗЯИН СУДЬБЫ СВОЕЙ… Я РОЖДЕН, ЧТОБЫ УБИВАТЬ… Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ВРАГА РАНЬШЕ, ЧЕМ ОН УБЬЕТ МЕНЯ… ПРИ ВИДЕ ВРАГА НЕТ ЖАЛОСТИ В ДУШЕ МОЕЙ, И НЕТ В НЕЙ СОМНЕНИЙ И СТРАХА…
— Тогда магнитная аномалия, не иначе, — шучу я.
Наша колонна упирается в наспех сооруженные блок-посты Национальной гвардии. Я вижу это, когда броня под задницей содрогается и замирает. И сразу становится слышно, как ревут чужие движки, растаскивающие машины вдоль поперечных улиц.
— Ничего, если я сяду по-домашнему? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, сама непосредственность, поджимает ноги под себя.
— Не хотите куда-нибудь зайти, Шар?
— Какая прелесть! — искренне восхищается Шармила, когда розы высовывают наружу свои алые мордашки. — Прошу вас, Ивен, располагайтесь. Признавайтесь, где вы спали сегодня? Приютил вас кто-нибудь, когда вы от меня сбежали, или так и маялись на улице?