— Ладно, — отвечаю я, — ты тоже береги себя. Передавай привет своему Генри. У меня времени мало, зови Мари.
— Это все твоя еда, — не сдаюсь я.
Она гладит мои плечи, нежно касается своими длинными пальцами мышц моего живота, целует в шею, ерошит волосы. Она исследует меня жадно и пытливо, словно мы не виделись вечность, и я понимаю, что так оно и есть, я только что увидел ее, измятую моим диким порывом, она прекрасна в своей наготе, и мне досадно, что я не помню ничего и только хочется снова и снова быть с нею, ощущать ее, слушать ее дыхание и ловить жаркий шепот, и невидимая волна снова подхватывает нас, несет куда-то, в ушах снова шумит и я тону в ее бездонных глазах.
Несмотря на режим повышенной готовности, нас все же изредка отпускают на выходные в Форт-Марв — военный городок при базе. Сегодня как раз моя очередь — мы чередуемся с Траком. Я не был в Форт-Марве с самой демобилизации. Забегаю в расположение первого третьего, повидаться с Гусом. Глупо — я на базе черт-те сколько времени, а все никак не встретимся.
— Для меня тоже, сержант, — она выделяет мое звание, проводя незримую границу.
— Сэр, сержант хочет зайти в массажный салон и хорошенько спустить пар со специалистами по особым услугам, сэр! В моем возрасте, особенно в период гормональной перестройки организма под воздействием омолаживающих и стимулирующих препаратов, сексуальное воздержание противопоказано, сэр! — громко кричу я так, что проходящие мимо офицеры удивленно оглядываются на мой крик.
— Итак, — поворачивается ко мне Ника, — что ты хотел мне сообщить?
Наш путь в ее спальню, на ее шикарную, в колониальном стиле кровать под балдахином, с резными ножками-стойками темного дерева, с белоснежными воздушными перинами, тянется бесконечно долго. Каждый сантиметр пути для нас — сокровенное открытие, мы великие исследователи, наши органы чувств — наши измерительные приборы, мы фиксируем наши достижения и покоряем все новые вершины, нам часто не хватает диапазона и мы включаем в себе новые чувства, мы видим себя насквозь, мы дикие, умирающие от голода животные, мы насыщаем друг друга и от этого наш голод только растет. Она совершенно неискушена в любви, я поражаюсь этому, и одновременно это заводит меня все больше, ее страстность искупает все наши огрехи, ее отчаянная решимость, с которой она бросается в омут, смывает с меня остатки разума. И вот мы добираемся до ее белоснежного аэродрома, проваливаемся в волшебную мягкость посадочного поля, и пытаемся взлететь вместе, и у нас почти получается, но воздух не держит нас, и мы рушимся вниз, в перепутанные простыни.
Через час свет в убежище включается и нам сообщают об отбое тревоги. Все возбужденно переговариваются на ходу, обмениваясь догадками и впечатлениями. Еще бы, сегодня мы как бы побывали на войне. Так романтично и совсем не страшно. Как в голофильме. Еще через полчаса, по дороге на завтрак, узнаем, что ночью один из постов периметра обстреляли неизвестные снайперы. Трое наших из второго полка ранены. Дежурный взвод тяжелого оружия накрыл перелесок, откуда велся обстрел, из минометов и сжег его плазменными зарядами дотла, а Флот прислал звено штурмовиков, и те проутюжили окрестности на пару миль от зоны столкновения. Война словно напоминает нам: «Не расслабляйтесь, ребятки, я рядом».
Нас сдувает с места. Мы вскакиваем, топчем свои пончо, мы набираем воздух полной грудью…
— Садж, а на кой хрен нас сюда каждый день водят?
— Трюдо! — вырастает за мной вездесущий Бауэр.
«Внимание жителям Зеркального. Объявлено военное положение. Проводится акция по идентификации граждан. Пожалуйста, оставайтесь в помещениях, где вас застала проверка. Не пытайтесь выйти на улицу. Попытки несанкционированного передвижения до окончания проверки будут пресекаться. Встаньте лицом ко входной двери и приготовьтесь к проверке ваших контрольных чипов. Тем, у кого нет контрольных чипов, приготовить документы, удостоверяющие личность и держать их в правой руке. Попытки неподчинения действиям властей будут пресекаться. Повторяю…»
— Милый… не здесь… — пытается она слабо протестовать, но я уже ничего не слышу, мы тянемся друг к другу и вновь сливаемся в единое целое, слова ничего не значат для нас, мы пьем друг друга, измученные всепоглощающей жаждой, и никак не можем напиться.
— Откройте, — улыбаюсь я.
«Томми» рычит подо мной уверенно и привычно, все молчат, даже бормотание наушника по ротному каналу стихло, благодушие постепенно охватывает меня и Зеркальный уплывает назад огромным сияющим кораблем, оставляя в себе наши страхи и сомнения.
Она грустно улыбается и снова берет меня под руку. Патрульный джип медленно катит мимо, освещая нас фарами. Наши длинноногие тени с короткими туловищами прыгают с тротуара на стену и прячутся в ней. Я слышу, как пищит в машине сканер, считывая данные с «пауков» — биочипов у основания шеи.
— Он тоскует о любимой женщине. Зовет ее назад и говорит, что простит ей все.
— Для Корпуса это не важно, сержант.
Я выжат досуха, до последней капли, я уже полный банкрот, и все равно — я никак не могу остановиться. Мы испуганы этим ураганом, Шар истомлена донельзя, но я пускаю в ход свой искусанный язык, и мы вновь бьемся друг с другом в сладкой битве, мы даже стонать уже не в состоянии, мычим невнятно, наконец, язык мой немеет, я лишаюсь последнего своего оружия и мы замираем в полном изнеможении.
Через час «мошки» показывают на границе запретной зоны троих нарушителей. Бедные придурки, они все не оставляют попыток уколоть нас булавкой. Наверное, думают, что вот им-то точно повезет. Идут осторожно, след в след. Одеты легко, брони нет. «Мошки» сигнализируют о наличии оружия. Снайперы, наверное. А может, просто разведка, наблюдатели. Или корректировщики. Еще остается слабая вероятность того, что это охотники. Мне плевать. Некогда мне их сортировать. Трехкилометровая зона свободного огня называется так именно потому, что по каждому, не имеющему опознавательного чипа с актуальным идентификатором, огонь открывается без предупреждения. Что мы и делаем. Пока отделение рассредоточивается по укрытиям и занимает оборону, вызываю поддержку. Я настолько не спешу, что даже успеваю подцепить к каналу целеуказания несколько «мошек», так что наведение осуществляю с хирургической точностью. Пушкари расстарались. Залп стомиллиметровых автоматических минометов раздается через сорок секунд после запроса. Слышим далекое уханье. Листва и кусты глушат многоголосый вибрирующий свист. Мысленно вижу, как куски железа над нами распускают стабилизаторы и шевелят маневровыми плоскостями, корректируя траекторию по сигналу целеуказания. А затем мины с системой наведения влетают в просвет между кронами и рвутся над головами гостей тысячами поражающих стрелок, превращая тела внизу в кучи мокрых изорванных тряпок. Мы лежим и пережидаем, пока удары впереди перестанут сотрясать лес.
Она улыбается. Снова поджимает ноги под себя, устраиваясь поудобнее. Со стаканом в руке начинает рассказ:
— Я просто расставляю все точки над «i», — поясняет она сквозь смех. — Я вовсе не хотела вас обидеть, Ивен.
— Ивен… ты все еще любишь Нику? — спрашивает она и сама боится ответа, мнет ладонями мою руку, которой я непроизвольно стараюсь дотянуться до ее груди.
Сидеть, вытянув ноги, и ничего не делать — очень необычное занятие. Позволяю себе отдохнуть и даже вздремнуть часок, сидя на тротуаре на подложенном под зад пончо. Так чуток помягче. Отделение чистит перышки, кто ест, кто спит, кто с оружием возится. Нгава бдит в карауле, расхаживает чуть поодаль вдоль улицы. Его очередь. Где-то далеко впереди — оцепление, за сутки оно продвинулось в глубины Латинских кварталов. Мы теперь как бы в тылу, только скотовозы, тяжело гудя, продолжают сновать мимо нас туда-сюда, развозят добычу. Мы уже знаем, что задержанных увозят во временные фильтрационные лагеря, разбитые на побережье, в восьмидесяти километрах к югу от Зеркального. Мы будем балдеть еще часа четыре, пока не придет наша очередь сменить первый взвод. Море времени, хватит и выспаться и за жизнь потрепаться. Сидим тихо, даже взводный угомонился, спит, завернувшись в пончо и подложив под голову походный ранец. Редкие прохожие стали появляться, этот район очищен, город постепенно оживает, не может он вечно так сидеть, поджав хвост, и вот уже тянутся в открывшиеся магазины первые, самые смелые, домохозяйки, косятся опасливо, по быстрому обходят нас по другой стороне улицы. Тут все чужие, и те, кого увезли, и те, кто остался, и мы не расслабляемся — Нгава внимательно смотрит вокруг — мало ли — швырнут гранату, или бутылку с кислотой, или просто камень бросят. Но пока тихо. То ли народ не отошел от шока, когда двери квартир вылетали под ударами картечи, то ли в отсутствие самых крикливых запал стал не тот.
— Вы интересуетесь по службе, мэм, или мы просто болтаем? — на всякий случай уточняю я.
И весь вечер мы накачиваемся с ним вином, травим друг другу сальные анекдоты и громко хохочем, не обращая внимания на косые взгляды за спиной.
Девочка улепетывает со всех ног, не слушая моих уговоров остановиться. Не решаюсь двинуться с места, чтобы не перепугать ее окончательно.
— Десерт.
— Я с дочерью говорил. Большая уже — пятнадцать ей. Сто лет ее не видел. А потом с Никой.