— Мэм, не в моих правилах звонить даме спьяну, да еще и ночью. Немного легкого вина — не в счет. Разумеется, я понимаю, вы можете быть заняты. У вас могут быть личные причины для отказа. В конце концов, вы можете просто сослаться на субординацию.
Она смеется, наблюдая за моей озадаченной физиономией.
Она смеется, подталкивая меня к диванчику. Сбрасывает шпильки и становится похожей просто на гибкую кошку на мягких лапах.
Она смотрит гневно. Ноздри ее трепещут. Я жду, когда она откроет рот и вышибет меня вон. Может, так оно и к лучшему? «Не найди проблему на свою задницу» — золотой девиз морпеха. Но она молчит. Опускает глаза в бокал и молчит, сосредоточенно считая ледышки.
— Ивен! — теплая ладонь нежно касается моей мокрой от пота груди. — Что же это такое, Ивен! Так не может быть!
— Есть, сэр! Разрешите доложить, сэр! Сержант уточняет, что это не гражданские, сэр! Это выблядки, сэр! Мы от них этот самый город чистим, сэр! — я изображаю самую крутую стойку смирно, на какую только способен.
— Да уж вижу. Поди и мальчика себе уже завела?
Наш ротный — крутой служака, бронзовые яйца. Когда-то, как и я, он тоже был на Форварде, правда, во втором составе. Еще рядовым. Бойца он чувствует печенкой, этого у него не отнять. Обычно, слова доброго из него не выжмешь. Но сегодня он щедр необычайно.
— Вы во сне кричали, сержант, — говорит она мне с виноватой улыбкой. — Извините, что разбудила. Хотите чаю? Я вашу форму постирала, но можете халат надеть, он вот в этом шкафу.
— Трюдо, — говорит Бауэр.
— Это индивидуальная реакция на вас, сержант, — с улыбкой отвечает она. — Терпите. Я еще не решила — нравится мне видеть недоумение на вашем лице, или вы материнский инстинкт во мне будите.
— Это я, Шармила. Ничего, что побеспокоил?
— Моего папу черные дяди забрали. Они такие стра — а — а — шные! — девочка сделала круглые глазенки и подняла руки, изображая что-то неведомо-ужасное.
— Куда же Генрих смотрит? — в запале говорит кто-то и у нас сразу пропадает настроение трепаться и разговор резко сворачивается. Сидим, глядя в землю, словно виноваты в чем. Боимся глаза друг на друга поднять.
— С вами не соскучишься, Ивен… — она даже игнорирует то, что я только что послал ее к черту. Или делает вид, что игнорирует. — Бассейн? Ночью? Не пейте больше.
— Вообще-то, Трюдо, я просто заскочила сказать вам спасибо.
— Давно пора, — сплевывает Паркер, играя желваками. — Передавить их всех нахер. Ненавижу ублюдков!
Относительно мирно мы стоим до самого вечера. Все идет в штатном порядке, нас даже отпускают по одному из отделения перекусить сухпаем в сторонке, даже временные нужники установили. Стрекозы все летают меж башен и все говорят, говорят, хотя за целый день их речи не выучили наизусть только глухонемые. Мы уже немного расслабились, уверовали в то, что вот так, как сейчас, час за часом, мы будем сжимать кольцо оцепления, а нацики так и будут постепенно выцеживать из башен всякий мусор, и так мы и вычистим по-тихому этот гнойник. Но около девятнадцати часов разогретая до кипятка толпа перехлестывает через перекресток между Семидесятой и Трест-авеню и катится в нашу сторону, собирая в кучу и переворачивая легковушки на своем пути.
— Что-нибудь закажете, сэр? — раздается голос служащего.
— Года три будет. Она администратор в нашем супермаркете. Хорошая деваха. Что-то такое в ней… — Гус шевелит в воздухе пальцами. — Ну, не передать. Я даже пить почти бросил. Не нужно стало.
— Тут такое дело. Вроде как женат уже я. Неофициально, правда…
О'Хара хитро смотрит на меня. Испытывает мое терпение, явно наслаждается моим любопытством.
— Императору… — на невыносимо высокой ноте звенит голос О'Хара.
— Нет, котенок. Ты же видишь, что творится. А с Вацлавом — в другой раз. Будет приставать, скажи, что папа у тебя в морской пехоте. Придет и оторвет все лишнее.
— В моем личном деле, наверное, сказано, что я преступник и зачинщик уличных беспорядков, мэм.
Вопросительная полуулыбка трогает ее губы, она немного смущена, я тоже, я хлопаю глазами, не зная, что сказать, все слова провалились куда-то в желудок, вместе с наконец проглоченным комком, я молча улыбаюсь в ответ, поднимаюсь и жду пока она устроится на диванчике.
— На молоденьких потянуло?
— Согласен. Только вот война всюду ощущается — и веселье это истеричное, и толпа чужих пехотных невесть откуда. Да и вот те игрушки в мирный пейзаж не вписываются, — я киваю на тусклые стволы зенитного артавтомата, которые матово блестят в свете фонарей.
Не дожидаясь, пока лицо адвокатишки примет официально-безразличное выражение, добавляю негромким «сержантским» говорком:
— Наверное, твой папа вел себя нехорошо? — спрашивает Трак.