Конечно же, мой грузовик уже ушел. Ушли все грузовики. Я толкусь у ворот, перед часовым у шлагбаума и чувствую себя полным идиотом. Все-таки взводный добился своего — в период повышенной готовности передвижения за территорией базы пешим порядком запрещены. Только на транспортном средстве. И где его взять в субботнее утро — ума не приложу. Сержант военной полиции в белом шлеме, потешно смотрящемся в комплекте сине-зеленой брони, внимательно смотрит мне в спину. Ждет, когда я сделаю три шага и пересеку, таким образом, границу базы. Нарушу приказ. Все же сволочной народ, эти военные копы. Поворачиваюсь к нему. Отрицательно качаю головой. Мол, ничего не выйдет, дружище. Тот пожимает плечами, с серьезным видом разводит руками. «Ну, нет, так нет. В другой раз».
— Правда?
— Это нормальное состояние, переоценка, — продолжает она. — Говоря простым языком, вы растете. Внутри себя растете. Это здорово Ивен. Некоторые костенеют лет в двадцать, да и живут потом по инерции. Вам повезло.
— Добрый день, мэм!
Она молча смотрит мне в глаза. Задумчиво так.
— Вы вполне способны определить, когда и с кем в каком тоне говорить, — смеясь, говорит она. — Со мной, например, можно обойтись без этих ваших «значится так».
— Если пригласите — с удовольствием.
— А во-вторых? — спрашивает О'Хара.
— Добрый вечер, мэм. Я вас не узнал, — говорю я смущенно. И тут же подошедшему морпеху-одиночке: — Извини, дружище. Это за мной.
— Садж, да шугануть ее, пока черные не набежали, — вмешивается Калина. — А то будет нам карнавал.
— Терпеть не могу, когда мне льстят, — отмахивается она.
— Чепуха, — взгляд ее отсутствует, она сейчас не здесь, она смотрит на меня, пробегает по мне глазами, но не видит. — Какая теперь карьера? Даже если отправят дослуживать в рядовые — это того стоило…
— Слушаю. Ивен? — О'Хара узнает меня, приветливо улыбается.
Мы дружно хохочем. Над пустой замусоренной улицей наш смех звучит жутковато. Люди через улицу опасливо косятся на наш гогот.
— Сдюжишь?
Ребенок смешно картавит, не выговаривая буквы. Уже все наши проснулись, уселись у стены, трут глаза. Крамер молча собирает пулемет.
— Взвод, прекратить огонь! — спустя пару секунд доносится голос взводного.
— На побережье. Помогали нацикам лагеря охранять. Патрули по берегу, прочесывание лесов, то-се… А вы, говорят, Зеркальный на уши ставили?
— Ну что вы, Ивен. Какая служба, в самом деле. Что же вы такой недоверчивый? Или это просто броня? Не подходи, укушу?
— Француз — Сото. Мы на исходной. Прием, — делаю доклад взводному сержанту.
— Такая очаровательная женщина не может судить о любви по учебникам, — убежденно говорю я.
Потом я устраиваюсь полусидя и маленькими глотками прихлебываю горячую ароматную жидкость. Смотрю на резвящихся в бассейне молодых и не очень, мужчин. На их жен или подруг разной степень толщины и изящества. Слушаю веселый смех и не раздражающие слух негромкие разговоры. Тут нет пьяных и крикливых компаний. Этим наш бассейн отличается от своего немного скотского гражданского аналога. Я наслаждаюсь бездельем и состоянием покоя. Такое ощущение, словно мне снова двадцать, мне некуда спешить, я молод и здоров, и ни о чем думать не надо, все давно решено за тебя, и тебе только и остается — делать свое дело и не забивать голову посторонними и ненужными мыслями. «Корпус заботится о тебе» и «Делай, что должен». Я отбрасываю за борт сотни сомнений и тысячи мыслей, в моем маленьком самодовольном мирке нет ни Ники, ни дочери, нет потерянного навсегда дома и имущества, нет сочувствующих или злорадных взглядов знакомых, нет сомнений по поводу будущего, нет ничего вообще. Я просто тут, я один, и мне хорошо так, словно я только что родился. Я добавляю к чаю рюмку недорогого коньяку. Снова плаваю. Потом ныряю с вышки. Беру напрокат ласты и маску и долго упражняюсь в плавании под водой. Потом устраиваю соревнование с каким-то худощавым типчиком, как выясняется — сержантом из штаба авиакрыла дивизии, в прошлом бортового стрелка, и два раза из трех делаю его. А потом он ставит мне бренди. С жаром вспоминает былые полеты и происшествия и рассказывает мне о своей нервной и сидячей работе. А я ему — о своем отделении. И расстаемся мы слегка навеселе и совсем братьями. И я снова плыву. И лежу в проточной теплой ванной, попивая минералку. И так проходит часа четыре, и я уже совсем было собираюсь пойти куда-нибудь и съесть горячего мяса, как вдруг через бортик отделения «для господ» свешивается мокрая голова с короткими волосами-сосульками. И улыбаясь, говорит:
Молча смотрю на нее. Она упорно не смотрит мне в лицо. Губы ее напряжены. Я боюсь признаться, что Ника да, она моя, она клок сердца с собой забрала, но вот что со мной сейчас творится, сам понять пытаюсь. И дать однозначный ответ в присутствии Шар — значит выбор сделать. И я проявляю малодушие.
— Нику Шкловски, пожалуйста, — говорю я, когда вежливое ожидание собеседника становится невыносимым.
Я пытаюсь что-то сказать, но вдруг краем глаза вижу ее улыбку. Поворачиваю голову — точно. Лейтенант беззвучно смеется, наблюдая мои мучения.
— Так вот, смотрю внимательнее. И вижу любопытную вещь — граждане эти могут делать карьеру, конкурировать, они могут ненавидеть друг друга, но одновременно они готовы умереть друг за друга. Потому что эта система — Армия, и есть эти граждане. И она так прочна, что каждая ее частичка защищает себя, других, всех. Всю систему. Они движутся в одном направлении и в едином ритме. Систему не разъедают межкорпоративные конкурентные процессы, коррупция тут как ржавчина, затрагивает отдельные сферы, поверхность, не уничтожая основ. Тут есть механизмы саморегулирования и самоочищения — тестирование, подтверждение квалификации, дуэльный кодекс. Армия — инструмент. Инструмент подавления и защиты. Этот инструмент — только в руках у Императора. И вот, главное — что такое Император? Император, это существо, обладающее властью, имеющее право строить, и разрушать, карать и миловать. На нем сосредоточены все нити управления сообществом, равновесие которого и гармоничное развитие — цель существования имперской власти. Не получение прибыли, не набивание кармана — обеспечение процветания подвластных ему людей — вот в чем суть существования Императора. И тогда все встает на свои места. Империя — это агрегат, управляемый с единого пульта. В нем много деталей, а те детали тоже состоят из других деталей, а те — из других. Детали могут свободно вращаться так, чтобы выполнять свою часть работы, но не должны соскакивать с валов и вылетать за пределы машины. И вся эта система в целом успешно работает, а стены ее и есть Армия. Она не позволяет повредить машину ударом снаружи, корпус ее прочен. Она не позволяет шестерням раскатиться изнутри. Как только шестеренка захочет выпрыгнуть со своего места и нарушить отлаженный ход всего механизма, она упирается в стену. И стена давит ее до тех пор, пока та не встанет на место. И тогда я поняла, что хочу работать в этой честной системе. Хочу быть главной частью машины, а не винтиком маленькой вертящейся детали. И потому я здесь.
— Только не туда, — убежденно говорю я. — У меня законные трое суток, и на базу я — ни ногой.
— Эх, надо было на выстрел подпустить, — отзывается Чавес.
Трак присоединяется ко мне. И Паркер. И Мышь. И Кол.
— Класс! А его счет в банке ты проверяла? Мужики такие лгуны, так и норовят пустить пыль в глаза. А у самих карманы дырявые!