— Сэр!
Я стараюсь не смотреть на ее фигуру, хотя мне страсть как хочется увидеть, из чего слеплена эта непонятная женщина, и пока она усаживается в соседней лежанке, смотрю на ее лицо, на шкодливую улыбку, но краем глаза все равно ухватываю ее длинные, с резковатыми мышцами, но все же великолепные ноги, овал бедер, контрастирующий с сильной, тонкой талией, ее проступающие через мокрый купальник холмики грудей, и мне становится немного неловко, словно я подсмотрел в школьной раздевалке, как одноклассница надевает чулки. Я понимаю, что надо быть вежливым, и злюсь на себя, потому что пребываю в тихой панике, я абсолютно не представляю, что ей нужно от меня и как мне с ней себя вести, тем более, что она — офицер моего батальона, и все это вместе скатывается в моей башке в липкий ком и никак не хочет никуда проталкиваться.
— Зачем ты звонишь, Ивен?
— Еще резче! Спина прямая! Выдыхайте медленно! — подбадриваю я ее.
«Вот гнида! — думаю я. — Не могла она нормального мужика подцепить, не этого слизняка?»
— Это практикой постоянной достигается и тренировками многочисленными.
— Мама в магазине. Мама сказала, что не хочет зубы на полку положить. Дядя Ивен, а зачем зубки на полку класть?
— Да бросьте вы, Ивен, — она опускает ноги на пол. Склоняется ко мне: — И все же, ответьте на мой вопрос. Пожалуйста.
Гус не спеша допивает стакан. Облизывает губы. Склоняется ко мне.
— Хотите послушать музыку?
— Вы что-то заказали?
— Есть пять процентов, сэр!
— Всегда есть кто-то, кому не все равно, надо только уметь его заметить.
— Я — морской пехотинец… — начинает неуверенный голос.
— Так ваш ответ — нет?
— Это ведь не запрещено, мэм. Они для этого и созданы.
— Я действительно знаю, что с вами происходит, Ивен, — говорит она совсем тихо. — Это необходимые жертвы, поверьте.
— Вы ее любите, Ивен?
— Очень вкусно, Шар. Вы восхитительная хозяйка, — произношу я простенький комплимент. И я ничуть не кривлю душой.
Мне немного досадно, что она говорит со мной таким тоном. Мое любопытство совсем другого толка. Меня не интересует ее биография офицера и командира, которую обычно стараются доводить до подчиненных для установления более тесного контакта. Эту информацию каждый подчиненный может свободно получить и сам, воспользовавшись личным терминалом в казарме. Я хочу понять, как такая женщина оказалась в корпусе, а не какое военное училище ее выпустило. Но сформулировать вопрос правильно не позволяет субординация. Не хочу быть неверно понятым. Мыслимое ли это дело в Корпусе — флирт на службе?
— Га-а-а!
Пробегаем мимо блок-поста. Нациков тут, оказывается — видимо-невидимо. Они везде — вдоль стен, в арках домов, за низкими заграждениями, наспех созданными из пенного наполнителя и колючих спиралей. От серой массы отделяются струйки и тянутся к нашим взводам. Пристраиваются союзники и перед нами. Они легкобронированы и вооружены кто винтовками, кто полицейскими дробовиками, вместо лопаток на разгрузках болтаются шоковые дубинки и связки пластиковых наручников, в подсумках — шоковые гранаты, а в остальном — пехота и пехота, разве что броня в боевом режиме не меняет рисунок, как у нас, подстраиваясь под цвет окружающих стен. Низко над головой проносятся десятки механических стрекоз. Они начинают изливать из себя невыносимо громкий голос, голос уносится вместе с ними, возносится на верхние ярусы, отражается от стен. Стрекоз все больше, на бегу поворачиваю голову, посмотреть, откуда они берутся — огромный камуфлированный грузовик с закрытым кунгом, с направляющих на его крыше, как из улья, один за одним выстреливаются все новые беспилотники.
— Черт возьми, — только и могу я сказать.
Ждем совсем недолго. Офицеры «союзников» спешат к своему бэтээру. Поступает уточненная вводная. Оцепить район по семидесятой и пятьдесят девятой улицам. Осуществлять поддержку Национальной гвардии. Не пропускать за оцепление никого, кроме имеющих разрешение от нациков.
— Как дела? — интересуюсь я.
— Ладно, па. Извини. Я соскучилась. Ты что, снова в армии?
— Может позже, Сара, спасибо. — Я наливаю кофе, на этот раз настоящего, не суррогатного, добавляю сливок, откидываюсь на спинку стула. — Все хорошо, не беспокойтесь. Я посижу так, не возражаете?
Через неделю любые, даже хорошо организованные митинги стихают при одном нашем появлении. Нас обходят далеко стороной, как зачумленных, наивные агитаторы пытают удачу где угодно, только не среди нас, и никакая сволочь не пытается поджечь наши коробочки. Матери пугают нами малышей. Мы отвечаем на оскорбление ударом приклада в зубы и открываем огонь в ответ на брошенный камень. Морпехи словно соревнуются, кто больше настреляет. Мы как волки в овчарне, нас спустили с цепи и теперь мы оправдываем свою репутацию безжалостных убийц. Мы расстаемся с иллюзиями, у кого они еще были, и отбрасываем тормоза. Свобода убивать, пусть прикрытая официальной необходимостью — все равно свобода. Зажатые в тиски жестокой дисциплины мы находим себя в этой отдушине. Мы все немного съезжаем с катушек, я начинаю понимать это, когда ловлю себя на мысли, что, глядя на переходящего дорогу человека, непроизвольно считываю с панорамы шлема данные о силе ветра и расстояние до цели. Именно до цели. Все, что двигается в нашей зоне ответственности — просто цели. Психи сбиваются с ног, моют нам мозги так часто, как могут, избавляя от ночных кошмаров, и мы спим, когда выпадет часок, счастливо, как младенцы. И когда прицельная панорама переходит в боевой режим, наши головы выключаются напрочь, мы просто станки для автоматического оружия, идеально приспособленные для стрельбы из любого положения. Латино зовут нас синими собаками. Нам такой пиар — только в кайф, мы такие и есть. Единственное, что нас напрягает — отсутствие огневой поддержки. Дай нам волю, мы запрашивали бы поддержку ротного уровня по нескольку раз за день. Но взводы тяжелого оружия максимум, что могут сейчас дать — завесу из слезоточивого газа да осветительные люстры ночью, которые смотрятся на своих парашютах посланцами пришельцев из космоса.
— Она ребенка от меня хочет, а я все тяну. Боюсь чего-то. — признается Эрнесто.
— Обычно я не пью спиртное. Но с вами, так и быть, — улыбается она. — Железяка, рому!