– Родила я Владика, и родители мои мне навстречу пошли – взяли его практически полностью на себя, я только кормила да спать укладывала – это чтобы академ не брать, и институт вовремя закончить. Спасибо им за это, конечно… И так мне нравилось это мое материнство, такое счастье это казалось, и так все легко, и чего все боятся – покормила, сцедила – и в институт, покормила, уложила – и на танцы… И года через два я Вове говорю – ну давай заведем второго, это же прелесть будет! Родим, и как раз лето будет, в деревню поедем все вчетвером, красота! А Вове по тем временам лет-то уже до чертиков было, хоть в гроб ложись, он, конечно, согласный был, и родился у нас Боря, и поехали мы в деревню на все лето, и сколько горюшка я там хлебнула! Этот же Боря орал нескончаемо просто, вот лежит ребенок, орет и орет. И я дожидалась только, пока Вова в дверь зайдет, и кидалась на станцию, там телефонная будка была, и звонила маме, и тоже орала в трубку: «Мама, Боря постоянно плачет, кошмар! Владик такой хороший был, спокойный, а этого, наверное, в роддоме подменили!» А мама мне спокойно так отвечала, что Владик тоже все время орал, только тебя, Света, дома постоянно не было… Да… Если б, конечно, я сама сидела с первым ребенком, я бы по поводу второго крепко подумала тогда… И так мне до Бориного десятого класса все казалось, что он какой-то не такой, не как Владик. Сейчас смешно даже.
В этот момент Алиса почувствовала, что примирилась с городом окончательно. Здесь тоже можно было жить – и жить неплохо! – и здесь тоже есть люди, у которых, может быть, те же чувства и те же мысли. И можно петь у костра, и чему-то смеяться, и дурачиться, и грустить, и влюбляться. И дышать морем, и видеть море, и слышать море. И еще раз – жить. А что для этого надо было? Всего лишь странный улыбчивый мальчик и пару стаканов «детского» вина…
«Давай, запрети мне! Скажи, что нельзя гулять с первыми встречными. Скажи, что это безответственно. Скажи, что я не за этим сюда приехала. Скажи хоть что-нибудь…»
– Ну, талант не пропьешь…
– Ты про работу или вообще?
– Мы завтра вечером будем здесь жарить шашлыки, придешь?
– Ты же говорил, что не будешь сегодня пить, Маяковский?..
– И все-таки, мне приятно думать, что за мной кто-то присматривает. Без этого действительно очень одиноко.
– Люди не всегда успевают попрощаться, это естественно, – снова пришел ей на помощь Капуста.
– Дети так смеялись, – продолжал Вадим, отвлекаясь периодически на фото с маленькими потребителями детской индустрии, – а родители не оценили шутки. В итоге, меня заставили переодеться и оштрафовали на косарь. А ты к этому ходила?
– Не знаю… При мне – нет, даже тогда, в смысле, сейчас-то бы он явно не стал этого делать. А тогда… не знаю. Меня, в общем-то, он тоже при матери не бил…
– Вот ты сходи на пикник, развейся, а в воскресенье вечером и поговорим, – сказала тетка и показала Алисе два свитера, – какой лучше?
«И ни одна из нас не на Земле. Забавно.»
– Мне пора, – ответила она словами Капусты.
– Это «Я такая».
– С чего бы это?
– Я так рад тебя видеть, – Капуста неловко приобнял Алису за плечи и просиял такой же неловкой улыбкой.
– С тельняшкой поосторожней, она очень ценная!
– Да прекратите вы оба! – разозлилась она, бросив тряпку на недомытый пол, – устроили тут «Аншлаг» какой-то.
– Чтобы ближнего убить, придется много пить, тогда все хорошо, и разум не болит… – орал Вадим, размахивая руками.
– Видала, сколько здесь собак?
– Наша омская звезда. Ну как звезда, она давным-давно вела какую-то викторину по телеку, а потом у нее был журнал для теток, назывался «Я такая». Такая реклама еще была дурацкая у него, и она сама так важно говорила: «Я – такая!». Папа ее называл Хрюшей. Ничего себе, сама Хрюша! – Алиса вдруг рассмеялась сама себе, словно встреча с «Я такой» сняла с нее дурацкую хандру.
– Нормально! Что ж ты бросил?
– И это уже не шестнадцать, – поучительно парировала Алиса, подражая отцу, – должно какое-то осознание начинать появляться. А у меня совсем – вот нисколечки! – не появляется, мне кажется, даже больше с каждым годом куда-то исчезает… Вот ты всегда знала, кем хочешь стать?
– А что, у твоей мамы в жизни все плохо сложилось?
Алиса вздохнула. Отец аргументировал ее переезд в том числе и тем, что суровая и беспощадная тетка сможет обуздать Алисины слабости, но в жизни та оказалась довольно милой и независимой от чужого мнения женщиной, которой совсем неинтересно было воспитывать чужих, да и уже выросших детей. Алисе от этого было настолько не по себе, что хотелось позвонить отцу и наябедничать:
(он изобразил очки на лице Демиными плюшевыми лапами)
– Ага, а ты вот летом посмотри на них. Нет, есть нормальные люди, ну, туристы. А есть бздыхи.
– Ага, «Я больше не такая».
– Ставрида, – показала старуха на ведро, – свежий, крупный, поймали только.