– Я не знаю. Я не нарочно. Просто… хочется, чтобы было весело… Не знаю, как объяснить…
– И тогда, давно?
– Бабушка не может за тобой уследить, ты же хуже младенца! А она так сильно любит тебя, что верит каждой твоей бредне!
– Осторожно, – услышала она голос Капусты впереди от себя, – тут однокомнатная переделана в двушку, планировка черт знает какая. Кухня здесь, на балконе.
– У бабы Нины слишком грустно…
– Да от них от всех.
– Да. Я уже и работу там присмотрел, и с жильем вопрос решается.
– Странно как. А что в кухне?
– Мы с мамой в детстве часто ходили на речку, – словно оправдываясь, сказал он, вернувшись на лежак. Для Алисы неловкая улыбка уже стала его визитной карточкой, – знаешь, я только приехав сюда понял, что постоянно делать только то, что удобно нашим родителям не совсем правильно. Я про взрослых людей, конечно, не про детей и не про подростков. У меня лет с двенадцати была мечта – жить в Питере. Это вот мой город, на все сто и двести процентов, не люблю я жару эту и в красках особо не нуждаюсь. Я думал поступать туда, в принципе, по баллам бы прошел, ну, может, не сразу, поработал бы годик после школы, денег бы накопил на первое время, чтобы было на что жить. От армии у меня все равно освобождение, бояться нечего. Но в последний момент, мне вдруг показалось, что я должен быть со своей семьей. Нет, не всегда, но пока еще должен. Сейчас, вот прямо сейчас, я даже не могу объяснить, почему я так решил. Никто мне, в общем-то, ничего такого не говорил, не просил… Наверное, это мнимая ответственность, про которую ты говорила. И лень частично. И трусость. Страх. Казалось, что возраст еще не тот… конечно, трусость. А оказался я здесь и понял, каким был дураком.
Алиса кивнула, и они медленно побрели дальше. Ей всегда нравилось слушать чужие размышления, смотреть на чужие методы жизни, но каждый раз после этого ее охватывало неприятное осознание того, что своего метода у нее попросту нет. Мама всегда знает, чего она хочет, Капуста знает, даже нервный Вадим знает, а она, Алиса, плывет по течению и не знает вообще ни черта. Хочется всего сразу – быть послушной и своенравной, забывать и помнить, меняться и оставаться прежней, быть ребенком и взрослым. Значит ли это, что не хочется ничего?
Капуста должен был что-то ей ответить. Должен был признаться в чем-то важном, что поменяло бы всю направленность разговора и, может быть, ее дальнейшие действия, он должен был обнять ее, должен был не дать ей уйти, но ничего этого он сделал.
– Ты думала, будет по-другому?
– Но, получается, твоя мама не хочет, чтобы ты была как она?
– Как-то ты совсем неправильно бегаешь, – не вытерпела Алиса.
– Хорошо, когда на кухне синим цветком горит газ! – весело сказал он, ставя на огонь ковшик с вином.
– Он был моим личным Воландом Де Мортом…
– И тогда, и потом, и всегда! Он не делал выбор, все решила ситуация, и наши матери. Если бы твоя мать его не выгнала, он бы остался с вами, это было бы проще всего.
А потом одним днем наступила весна. Вернее – ее южное подобие, для настоящей весны, по мнению Алисы, нужен был гораздо больший временной разгон – увеличение количества солнца, первые оттепели и капель с крыш, проплешины талого снега, запах грязи и первый день «без шапки и в солнечных очках», и только потом уже – постепенное озеленение. В Сочи ничего этого быть попросту не могло – солнечных дней было навалом и зимой, пальмы как были зелеными, так ими и остались, а сугробов и капели не было вовсе. Просто в один день Алиса заметила, что практически все деревья начали цвести, некоторые даже на голых ветках, без листьев.
«Не уходи…»
– Вы все вместе, что ли, живете?
Капуста грустно усмехнулся и, потянувшись, встал с лежака. Не спеша, он подошел к кромке воды, выбрал камень и бросил в море «блинчик». Даже в темноте было хорошо видно, как грациозно он стукнулся пару раз о поверхность воды, а потом беззвучно в ней растворился.
– Со мной, – пискнула Алиса.
– С каким человеком?! – взвыл агрессивный тип.
– И не страшно?
Когда бабушка говорила:
Алиса прекрасно понимала, что Вадим здесь не останется, маленький южный город – совсем не его формат, Капуста тоже все больше и больше заговаривал про Питер. Да и Алисино время в Сочи подходило к концу – весна закончится, в июне экзамены, и дальше резолюция от родителей по поводу ее дальнейших действий.
– Да про все. И про работу тоже. Про предназначение.
Он зажег две конфорки зажигалкой, и Алиса увидела, что она действительно стоит на типичном узком балконе, застекленном и теплом, где в одном углу расположена небольшая газовая плита, а рядом с выходом – крошечный столик с табуретками. Кушать втроем, или даже вдвоем за ним было совершенно невозможно, поэтому трапезы, скорей всего переносились в комнату, если вообще были совместными.
– Женщины, наверное, дуреют от любви… Тем не менее, это всегда работало, и я переставал капризничать и хулиганить, только бы он пришел. Это было самое счастливое время… Но я рос, а встреч было все меньше, и у меня стала появляться обида и вопросы – почему он уходит? Я вроде все также ждал его, но при этом стал бояться его каждого нового прихода… Наверное, просто не знал, как себя вести. Он стал для меня… как это сказать? как бы чужим человеком, но почему-то допущенным в нашу с мамой семью. И когда он исчез, кроме обиды и злости не осталось уже ничего.
– Вообще-то, это из «Сайлент-Хилла», дурень.