– А тебе нужны прям откровения откровений? – с издевкой спросил Вадим, кинув в нее самый маленький восковой шарик из своей армии.
– Как Вадим?
– Ой, как интересно! – загорелась от запретного Алиса.
– Скорее всего. Мне нет смысла оставаться здесь на второй год. Вопрос только, куда я поеду…
– Я ж говорю, «Хрустальное озеро», – довольно подтвердил Павел, – там по любому живет Джейсон!
– Жаль. Я больше всего весну люблю.
Алиса не поняла, кого бы он принял – мальчика или отца. Понятно было только то, что откровеннее разговора между ними еще не происходило, и, хотя оба сидели все так же набычившись, что-то между ними изменилось. Словно натянутую струну, готовую вот-вот порваться, наконец кто-то ослабил.
– Кстати, пора уже что-нибудь и спеть. Шашлык почти кончился, все сыты и довольны, – Эля, на правах хозяйки собирала остатки еды, – это – собачкам…
Смотреть Алисе не больно-то и хотелось, в общем-то, она могла сказать морю тоже самое, но нужно было встряхнуться. В такие моменты Алиса включала в себе маму. Включенная мама делала всякие глупости, которые настоящая мама, скорей всего, делать бы не стала, например, сейчас она быстро скинула обувь с носками и зашла в воду по щиколотку.
– Бывало. С вами же пила.
– А потом, уже став старше, я просто понял, что нет и не может быть такой силы, которая за всеми нами бы наблюдала и куда-то нас вела. Ну только если Шива какой-нибудь шестимиллиардорукий, но я не силен в буддизме. И тогда мне впервые стало по-настоящему одиноко, когда я понял, что никто за мной сверху не приглядывает.
– Ты чего-то совсем не похож на Исимбаева.
«И я думал тогда, неужели действительно есть кто-то большой, кто смотрит на все это сверху, и может видеть все, что происходит в каждом окне?» – вспомнились ей слова Капусты, и она тоже невольно подумала, что неужели есть кто-то сверху, кто мог бы вообще все это допускать, а потом терпеливо наблюдать за всем этим с небес? За испуганными детьми, за озабоченными взрослыми, за всей этой жизненной чепухой?
– Будем играть в откровения.
– Скучаю, – пожала плечами Алиса, – но, наверное, не настолько.
– Почему вы не афишируете, что вы братья? Мне Эля сказала.
– Вообще не жалуешься, – улыбнулась Алиса, – радуйся, что я еще не начала жаловаться.
«Ты мне, я – тебе». Все по-честному.
– Упрощенный, – сказал, наконец, он, – но хороший парень. Просто со своими странностями. Такой, знаешь… Неровный! Да, неровный.
Она посмотрела на Капусту, пытаясь найти поддержку, но тот подозрительно замкнулся в себе, и теребил край салфетки, не обращая ни на кого внимания.
– Дело не в том, что нравится или не нравится, – произнесла она наконец, – просто я здесь не на своем месте. Не знаю, как объяснить… Это был не мой выбор, понимаешь? Как я могу взять и принять это, если я даже не сама захотела сюда приехать! Мне и в моем сером Омске было хорошо.
– Это из Библии?
– Ну, главное ведь, что матерью…
– Нет, может, и получше, чем у многих. Но у нее всегда был папа. Да и вообще, моя мама – она такой человек, ее в тайгу можно с самолета запускать, и она справится. Я не такая. Я и в обычной-то жизни мало справляюсь, не то, что в тайге…
Может быть, поэтому ей хотелось держаться за него, как за маму? Может, вот именно этой чьей-то спокойной, честной уверенности ей не хватало все время? Мать была для Алисы идеалом, Богом, как смеялись они над Павлом, мать могла выйти из любой трудной ситуации, но, по сути, хотя напористости ей было и не занимать, она всегда шла обходным путем. Когда разваливалось что-то одно, она начинала строить что-то другое, тут же, рядом, а старые развалины просто сметала в сторону, чтобы те не мозолили ей глаза, но было ли это правильным?..
Капуста поймал ее руку и накрыл ее своей.
Алиса виновато улыбнулась.
– Все это уже было, – наконец, сказала Алиса. Перед глазами ее мелькали смутно знакомые из детства слова – Кудепста, Хоста, Мацеста. Полная тарабарщина.
– О, ты – мумия, – пробормотал он, глядя на перебинтованного Павла.
Пели «Группу крови», пели «Все идет по плану», пели «О любви». Как и во всех городах до этого, пытались петь «На поле танке грохотали», но сбились после первого куплета, и после заминки, со смехом сразу стали петь: