Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким институтом должна была стать Организация Объединенных Наций, идеологией которой стало стремление всех народов к миру и мечта бедных наций о независимости и в конечном итоге о равенстве с богатыми нациями. Не без причин Франц Шурманн считает политические последствия такого воззрения поистине революционными: «Впервые в мировой истории произошла конкретная институционализация идеи мирового правительства. Если Лига Наций руководствовалась, в сущности, духом Конгресса наций XIX века, то Организация Объединенных Наций открыто руководствовалась американскими политическими идеями... В мировой системе, созданной Британской империей, не было ничего революционного. Истинное имперское величие Британии было экономическим, а не политическим. Однако Организация Объединенных Наций была и остается политической идеей. Американская революция доказала, что нации могли создаваться в результате осознанных и продуманных действий людей... То, что смело задумал и осуществил Рузвельт, было продолжением этого процесса создания правительства для всего мира»[451].

Представления Рузвельта о мировом правительстве включали и социальные задачи, и фискально-финансовые последствия. Это была сознательная проекция американского Нового курса на весь мир в целом: «В основе Нового курса лежало представление о том, что правительство сильного государства должно много тратить для обеспечения безопасности и прогресса. Таким образом, послевоенная безопасность потребует от Соединенных Штатов больших расходов для преодоления хаоса, порожденного войной. Помощь... бедным странам должна была принести те же результаты, что и программы социального обеспечения в Соединенных Штатах: она должна была обеспечить безопасность для преодоления хаоса и предотвратить революции. Между тем бедные страны будут непременно втянуты в восстановленную систему мирового рынка. Войдя в общую систему, они станут такими же ответственными, как американские профсоюзы во время войны. Помощь Британии и остальной Западной Европе способствовала бы экономическому росту, который, в свою очередь, привел бы к оживлению трансатлантической торговли и в конечном итоге принес бы пользу американской экономике. Для поддержания военной экономики Америка потратила огромные суммы, которые привели к колоссальному дефициту. В результате начался поразительный и внезапный экономический рост. Расходы на преодоление последствий войны должны были оказать такое же влияние в общемировом масштабе»[452].

Так и случилось, но лишь после того, как рузвельтовский «единый мир», включавший (на благо и для безопасности всех) среди прочих бедных стран мира и Советский Союз, сменился трумэновским «свободным миром», когда сдерживание СССР стало основным организующим принципом американской гегемонии. На смену революционному идеализму Рузвельта, видевшего в институтах международного правления основной инструмент распространения в мире Нового курса, пришел реформистский реализм его преемников, которые превратили американский контроль над мировыми деньгами и глобальную военную мощь в основные инструменты американской гегемонии[453].

Проект Рузвельта, на взгляд Конгресса и американского бизнеса, был слишком идеалистическим. Мир был слишком большим и хаотичным, чтобы Соединенные Штаты могли перестраивать его по своему образу и подобию, особенно если для такой перестройки через органы мирового правительства пришлось бы идти на компромисс со взглядами и интересами своих друзей и врагов. Конгресс и американские деловые круги были слишком «рациональны» в своих расчетах денежной выгоды и издержек от американской внешней политики, чтобы предоставить средства для осуществления этого нереалистичного плана. В действительности, как уже было отмечено ранее в главе 7, если бы не «случилась» Корея и Трумэн не получил бы всего необходимого для «запугивания американского народа», невозможно было бы профинансировать даже перевооружение США и Европы, предусмотренное меморандумом Совета национальной безопасности 68 (NSC-68). Но Корея случилась, и серьезное перевооружение во время и после корейской войны обеспечило огромный рост американской и мировой экономики.

Притом что правительство США действовало как весьма снисходительный мировой центральный банк, американская военная помощь иностранным правительствам и прямые военные расходы за рубежом, непрерывно возраставшие с 1950-го по 1958-й, а затем с 1964-го по 1973 год, нагнетали американскую ликвидность в мировую торговлю и производство, которые тогда росли беспрецедентными темпами[454]. Согласно Маккормику, двадцатитрехлетний период, начавшийся войной в Корее и завершившийся парижскими мирными соглашениями 1973 года, которые положили конец вьетнамской войне, был «самым устойчивым и прибыльным периодом экономического роста в истории мирового капитализма»[455].

Многие называют этот период «золотым веком капитализма». Но, хотя по историческим меркам темпы роста мировой торговли и производства в 1950-1960-х годах действительно были необычайными, эти годы не были первым золотым веком капитализма.

Столь же впечатляющим был описанный Хобсбаумом «век капитала» (1848-1875), который в конце XIX века сравнивали с эпохой великих географических открытий[456]. Подобно «веку капитала», золотой век 1950-1960-х завершился длительным периодом финансовой экспансии и в конечном итоге империалистическим всплеском. Подлинная новизна нынешнего всплеска по сравнению с тем, что имел место сто лет тому назад, заключалась в попытке клонящейся к упадку гегемонистской державы не только противодействовать этому упадку, но и превратиться в мировое государство. Такая попытка — это продолжение другими средствами и в совершенно иных условиях рузвельтовского проекта мирового правительства. Если рузвельтовская идея Нового курса для всего мира так никогда и не была осуществлена на практике, то трумэновская идея — уменьшенная, милитаризованная, бывшая вариантом холодной войны — привела к значительной экспансии американского капитала и власти. Почему же неоконсервативный проект так жалко провалился при повторении этого опыта в условиях еще большей централизации мирового военного потенциала в Соединенных Штатах?

Чарльз Тилли предложил считать государственную деятельность одной из сторон организации и монополизации насилия, и это позволяет нам дать простой ответ на поставленный вопрос. Что еще могут делать правительства, задается вопросом Тилли, как не стремиться (в отличие от других организаций) «концентрированно монополизировать средства насилия»? Такая тенденция проявляется в четырех различных видах деятельности: защите, государственном строительстве, войне и извлечении средств для этого. Защита — наиболее заметный «продукт» деятельности правительства. Как отмечает Тилли, «слово защита имеет два противоположных оттенка смысла». В первом случае оно будит в воображении спокойный образ сильного друга или организации, которая защищает от опасности. Во втором же случае мы мысленно рисуем зловещую картину вымогательства, когда громила заставляет торговцев откупаться во избежание ущерба, нанесением которого скрыто или явно угрожает сам громила.

«Какой образ пробуждает в сознании слово защита, зависит главным образом от нашей оценки реальности и вида угрозы. Тот, кто одновременно и создает опасность, и за вознаграждение предоставляет защиту от нее, — вымогатель. Тот, кто предоставляет необходимую защиту, но не имеет отношения к появлению опасности, считается настоящим защитником, особенно если он обходится дешевле своих конкурентов. Тот, кто предоставляет надежную и недорогую защиту от местных вымогателей и чужих грабителей, предоставляет лучшее».

В соответствии с этим критерием далее Тилли утверждает, что предоставление защиты правительствами часто квалифицируется как вымогательство: «Поскольку угрозы, от которых данное правительство защищает своих граждан, являются мнимыми или представляют собой последствия его же собственной деятельности, оно предоставляет своеобразную “защиту” от своих же нападок. Поскольку сами правительства обычно имитируют или даже фабрикуют угрозы внешней войны, а репрессивная и ориентированная на добычу средств деятельность правительств зачастую представляет наибольшую угрозу средствам собственных граждан, многие правительства, по сути, действуют теми же методами, что и рэкетиры. Конечно, имеется различие: рэкетиры, согласно принятому определению, не обладают неприкосновенностью»[457].

Вслед за Артуром Стинчкомбом Тилли утверждает, что законность властей предержащих зависит не столько от согласия тех, кто им подвластен, сколько от согласия других властей предержащих. К этому Тилли добавляет, что вообще власти при возникновении вопросов «скорее подтвердят решения тех, кто обладает значительной силой, причем не только из страха возмездия, но и из желания сохранить стабильность окружения»[458]. Так что уверенность в том, что некоторое правительство действительно обеспечит защиту, тем больше растет, чем большего достигнет это правительство в деле монополизации концентрированных средств насилия. А это влечет за собой устранение или нейтрализацию соперников на его внутренних (государственное строительство) и внешних (война) территориях. Поскольку же защита, государственное строительство и ведение войны требуют определенных финансовых и материальных ресурсов, извлечение средств представляет собой деятельность, позволяющую правительствам приобретать таковые ресурсы. При благоприятном исходе каждый из четырех этих видов деятельности «обычно укрепляет другие»[459].

Тилли подчеркивает необходимость объединения усилий в деятельности, направленной на государственное строительство, ведение войны, извлечение средств и обеспечение успешной монополизации правительством концентрированных средств насилия на национальном уровне. Чтобы применить данную теорию конкретно к американскому правительству, которое попыталось организовать и монополизировать концентрированные средства насилия на глобальном уровне, необходимо сделать два уточнения. Во-первых, создание мирового государства стирает различие между деятельностью, связанной с внутренним строительством государства, и ведением внешних войн, потому что будущее мировое государство предъявит претензии на весь мир и тем самым де-факто сотрет различие между внутри- и межгосударственными территориями. Отсюда распространенное представление о многих «войнах», которые вели Соединенные Штаты с конца Второй мировой войны, как о полицейских действиях, а не о войнах в собственном смысле слова. Во-вторых, поскольку национальные государства по-прежнему пользуются «государственной неприкосновенностью», мировому государству трудно представить себя в качестве организатора «законной защиты», а не «рэкетира».

Имея в виду эти уточнения, теперь мы можем понять, почему администрации Буша не удалось повторить успехи администрации Трумэна, рассуждая в терминах бессмысленного вымогательства и законной защиты. Несмотря на все свои недостатки, ограниченный и милитаризованный проект мирового правительства, предложенный Трумэном, определялся и воспринимался многими правительствами (на государственном уровне) как законная защита. Отчасти это было связано с тем, что на всем протяжении 1950-1960-х годов США опирались на ООН, пытаясь заручиться согласием хотя бы некоторых национальных «суверенных правительств» с действиями американского мирового правительства. Однако две основные причины того, что американский проект холодной войны считался законной защитой, были фактическими, а не институциональными.

Первая причина, если перефразировать Тилли, заключалась в том, что они предлагали необходимую защиту от той опасности, к появлению которой США не имели отношения. Хотя США извлекли наибольшую экономическую и политическую выгоду от эскалации насилия в первой половине XX века, эпицентр этой эскалации находился в Европе, а не в Соединенных Штатах. Европа больше всего нуждалась в защите, потому что, как отмечает Арно Майер (Arno Mayer) по другому поводу, в обеих мировых войнах «кровавые жертвы Европы были несоизмеримо более многочисленными и тяжелыми, чем жертвы Америки»[460]. Причем эти жертвы возникли в результате европейских конфликтов. Предлагая новый миропорядок, способный снизить вероятность повторения подобных конфликтов, Соединенные Штаты выступали как законный защитник.

Вторая причина заключалась в том, что Соединенные Штаты предлагали действенную защиту по лучшей цене. И Рузвельт, и Трумэн предлагали финансировать обеспечение защиты во всем мире при помощи избыточного капитала, накопленного Соединенными Штатами в течение предшествующих тридцати лет всемирного хаоса. Ни одно государство, не говоря уже о любом из недавно созданных международных институтов, не имело средств для подобного недорогого предложения. В действительности же основная проблема администрации Трумэна заключалась не в том, чтобы найти клиентов для защиты, а в том, чтобы убедить Конгресс в необходимости инвестировать избыточный американский капитал в производство защиты в мировом масштабе как в план, отвечающий национальным интересам Америки. Именно с этой целью Трумэн искусно раздувал коммунистическую угрозу.

Ситуация начала меняться с наступлением сигнального кризиса американской гегемонии в конце 1960-х — начале 1970-х годов. Вьетнамская война показала, что американская защита была не столь надежной, как утверждали Соединенные Штаты и ожидали их клиенты. Во время Первой и Второй мировых войн Соединенные Штаты разбогатели и укрепились (притом что собственно боевые действия велись другими странами). В это время США предоставляли им кредиты, поставляли продовольствие и оружие, наблюдая за тем, как они истощали друг друга в экономическом и военном отношении, и, включившись в войну на последнем этапе, США обеспечили результат, отвечавший их национальным интересам. Во Вьетнаме, напротив, они вынуждены были по большей части самостоятельно вести боевые действия в среде, враждебной в социальном, культурном и политическом отношениях, в то время как их европейские и восточноазиатские клиенты становились все более сильными экономическими конкурентами, а американские транснациональные корпорации получали прибыль на экстерриториальных финансовых рынках, лишая американское правительство чрезвычайно необходимых налоговых поступлений. В такой обстановке американская военная мощь лишилась доверия, и Соединенные Штаты были вынуждены отказаться от обеспеченного золотом доллара. И, что еще хуже, Организация Объединенных Наций превратилась в рупор недовольства стран третьего мира, что ослабляло легитимность выполнения Соединенными Штатами функций мирового правительства.

И через десять лет углубления кризиса администрация Рейгана начала превращать законную защиту в вымогательство.

США отказались считать ООН источником легитимности американской гегемонии. Они надавили на Японию, оказавшуюся самым зависимым от американской защиты клиентом, быстрее всех накапливавшим избыточный капитал, вынуждая ее ограничить конкуренцию с Соединенными Штатами посредством «добровольных» экспортных ограничений (немыслимое в международной торговле новшество) и использовать ее избыточный капитал для покрытия растущего дефицита американского бюджета и торгового баланса. Они увеличили «баланс страха» с СССР посредством значительной эскалации гонки вооружений. И привлекли множество разных местных «громил» (в том числе Саддама Хусейна) и религиозных фундаменталистов (в том числе Усаму бен Ладена) для борьбы с советской властью и странами третьего мира. Затем Соединенные Штаты начали назначать цену за свою защиту от тех угроз, которые они сами же и создавали[461].

В связи с успехом администрации Рейгана в подрыве третьего мира и мощи Советов при Джордже Буше-старшем появилась иллюзия, что американскую «империю баз» можно сделать самоокупающейся. Как отметил Челмерс Джонсон (Chalmers Johnson), такая империя была и остается куда более уязвимой к дефициту торгового баланса и движению капитала, чем «старые самофинансировавшиеся империи». Но подчас американская «империя баз», «подобно гангстерам в 1930-х годах (которые принуждали простых людей и предпринимателей оплачивать “крышу”), делает деньги, заставляя иностранные правительства оплачивать свои имперские проекты». Особенно показательна в этом отношении первая иракская война. Обратившись к ООН за признанием законности этой войны, администрация Буша смогла получить от своих наиболее богатых и наиболее зависимых в военном отношении клиентов (особенно Саудовской Аравии, Кувейта, Объединенных Арабских Эмиратов, Германии и Японии) финансовые пожертвования на сумму 54,1 млрд долларов, причем вклад США составил 7 млрд долларов — чуть более половины вклада Японии, внесшей 13 миллиардов. Заметим, что эта гигантская сумма пошла не на защиту от угрозы вроде коммунизма (возникшей независимо от воли Соединенных Штатов), но от той угрозы, которая, по крайней мере отчасти, возникла вследствие поддержки Соединенными Штатами Саддама Хусейна в войне против Ирана.

Переход от законной защиты к рэкету продолжался другими средствами при Клинтоне. США снова отказались от использования ООН для легитимации своих полицейских действий — теперь ради различных коллективных «гуманитарных» миссий с участием НАТО. Одновременно бреттон-вудские институты были превращены в инструменты американского господства на все более интегрировавшемся глобальном рынке. На фоне «успеха» миссий в Боснии и Косово и при все большем разрастании мыльного пузыря «новой экономики», госсекретарь Мадлен Олбрайт впервые назвала Соединенные Штаты «незаменимым государством». Однако основанием такой «незаменимости» была не сомнительная способность Соединенных Штатов, как утверждала Олбрайт, «смотреть в будущее дальше других стран»[462]. Скорее дело было в общем страхе перед тем непоправимым ущербом, который американская политика могла причинить остальному миру. Теперь Соединенные Штаты предлагали защиту от тех угроз, которые были (или могли быть) созданы самими же Соединенными Штатами. И триллионы долларов, которыми иностранные правительства начали наполнять казну американского правительства, свидетельствовали о том, что стоимость этой защиты очень выросла.

Таким образом, превращение США из законного защитника в вымогателя началось не при неоконсерваторах из администрации Буша. Ко времени их прихода к власти Соединенные Штаты уже далеко продвинулись в этом деле. Администрация Буша пошла еще дальше и наконец (невольно) достигла экономических и военных пределов данного движения. Как уже отмечалось в главе 7, провалились и их попытка показать, что американская военная мощь способна обеспечить безопасность в мире, и их стремление сохранить центральное положение Соединенных Штатов в глобальной политической экономии. Мы теперь попытаемся связать эту двойную неудачу с безмерным ростом претензий США на осуществление защиты-рэкета в мире.

Сам Колин Пауэлл однажды обратился к зловещему образу, предложенному Тилли, сказав, что США должны быть «квартальным громилой». Остальной мир с радостью согласился бы с этой ролью, продолжил он, будучи уверен, «что Соединенные Штаты не станут злоупотреблять этой властью»[463]. Мы не знаем, на чем основана такая убежденность Пауэлла. Но меньше чем через год после вторжения в Ирак со всего света начали поступать свидетельства того, что надежный образ американской защиты сменяется зловещим образом Соединенных Штатов, которые пытаются силой загнать остальные страны в рамки своей внешнеполитической программы. Эти попытки американцев провалились.

Особенно показательно в этом отношении нежелание даже самых преданных клиентов предоставить Соединенным Штатам средства для того, чтобы выбраться из иракской трясины. Несмотря на попытку Колина Пауэлла поднять дух потенциальных доноров заявлениями об успехе «конференции доноров» в Мадриде (после того как Совет Безопасности ООН отчасти узаконил оккупацию Ирака), взносы оказались гораздо меньше ожидаемых, особенно в сравнении с суммой, какую Соединенные Штаты собрали в 1991 году на войну в Заливе. Действительные пожертвования (то есть безвозмездная помощь) составили менее одной восьмой из намеченных 36 млрд долларов и значительно меньше четверти официально обещанного Соединенными Штатами взноса в 20 млрд долларов. Ничего похожего на исключительно щедрые пожертвования на первую иракскую войну (войну в Заливе); на этот раз никто не пришел на помощь США. Германия и Саудовская Аравия не дали почти ничего. Даже официально обещанные Японией 1,5 млрд долларов — самая крупная сумма на мадридской конференции — меркнут по сравнению 13 млрд, выделенными Японией на первую иракскую войну, особенно учитывая, что в реальном исчислении в 1991 году доллар стоил намного больше, чем в 2003-м.

Отчасти это резкое уменьшение пожертвований было вызвано тем, что американская защита стала приводить к обратным результатам, что Соединенные Штаты, выдавив из своих клиентов все что можно, оставляют их беззащитными перед еще более грозными опасностями, чем те, от которых их защищали, и что американские действия угрожают появлением более серьезной опасности, чем нынешняя, от которой они предлагают защиту. В любом случае, как заметил Джеймс Кэрролл (James Carroll), имея в виду в первую очередь Западную Азию, «незаменимая страна оказалась незаменимой только в насаждении хаоса».

Иракцы, ливанцы, израильтяне и палестинцы — все они избрали насилие и теперь пожинают печальные плоды такого выбора, но их выбор был сделан в контексте, который определялся выбором Вашингтона, сделавшего ставку на насилие[464].

Отчасти столь резкое уменьшение взносов можно приписать убеждению, что необходимость в защите со стороны США (какой бы она ни была) не так остра, как в 1991 году. И осознание этого распространено гораздо шире ритуального уважения к американскому могуществу, дань которому по-прежнему продолжают отдавать. Но, возможно, это в большей степени относится к клиентам Соединенных Штатов в восточноазиатском регионе. Если в прошлом многие страны в этом регионе считали американскую защиту основой противодействия реальной или мнимой угрозе собственной безопасности со стороны Китая, то сегодня Китай перестал считаться серьезной угрозой. На случай же, если такая угроза вновь возникнет, американская защита представляется ненадежной. Кроме того, получение Соединенными Штатами платы за защиту со своих восточноазиатских клиентов теперь ограничивается еще и тем, что зависимость США от восточноазиатских денег выросла, а зависимость стран Восточной Азии от американского рынка уменьшилась в связи с усилением Китая как крупного и быстрорастущего рынка.

Выше мы уже отметили, что привлекательность Китая как экономического и стратегического партнера вышла за пределы восточноазиатского региона. Взлет Китая напоминает взлет США во время мировых войн первой половины XX века. Как Соединенные Штаты оказались настоящим победителем во Второй мировой войне после того, как СССР переломил хребет вермахту в 1942-1943 годах, так и сегодня все указывает на Китай как на настоящего победителя в войне с терроризмом, независимо от того, удастся ли Соединенным Штатам победить «Аль-Каиду» и подавить восстание в Ираке[465].

В эпилоге настоящей книги мы займемся вопросом, какой новый миропорядок (или миробеспорядок) может вырасти из этой «победы». Пока же отметим, что новый империализм проекта «За новый американский век», возможно, знаменует бесславный конец шестидесяти лет борьбы Соединенных Штатов за то, чтобы стать создателем мирового государства. Эта борьба изменила мир, но даже при самых триумфальных победах Соединенные Штаты так и не сумели достичь поставленной цели. И вот в конце этого долгого процесса все, что удалось Джорджу Бушу-младшему, — это опровергнуть Олбрайт. «Соединенные Штаты, оказывается, — жалуется Майкл Линд (Michael Lind), — заменимая страна».

На нашей памяти без США в мире не делалось ничего. Сегодня, однако, создание практически всех новых сколько-нибудь важных долгосрочных международных институтов мировой дипломатии и торговли происходит без участия США... Европа, Китай, Россия, Латинская Америка и другие регионы и страны потихоньку принимают меры... чтобы сократить влияние Америки[466].

«Менее чем за четыре года столь сильно подорвать почетное положение мирового лидера, за которое США боролись столетие или даже больше, — писал Брайан Уркхарт (Brian Urquhart) перед выборами в ноябре 2004 года, — это исключительное достижение»[467]. Но несмотря на это «исключительное достижение» и к изумлению всего остального мира, выборы не только вернули президента Буша в Белый дом, но и усилили положение неоконсерваторов во всех ветвях американской власти. После победы на выборах Буш заявил, что завоевал «политический капитал», который он теперь намерен потратить по собственному усмотрению. Однако если мы посчитаем разницу между количеством одобряющих его политику и количеством не одобряющих ее за грубый показатель размеров этого политического капитала, то увидим (см. график 5), что он очень далек от понимания реального положения дел.

[451] Schurmann (1974: 71).

[452] Schurmann (1974: 67).

[453] Schurmann (1974: 5, 67, 77).

[454] Calleo (1970: 86-87); Gilpin (1987: 133-134).

[455] McCormick (1989: 99).

[456] Tilly (1985: 170-171). Выделено мной.

[457] Tilly (1985: 171, 181).

[458] Stinchcombe (1968: 150); Tilly (1985: 171).

[459] Tilly (1985: 171, 181).

[460] Mayer (2003).

[461] О том, как при Рейгане, перейдя от прямого участия в борьбе с коммунизмом к тактике поддержки частными ополчениями местных повстанцев, США породили будущих террористов, см.: Mamdani (2004).

[462] Цит. по: S. Sestanovich, Not Much Kinder and Gentler. The New York Times, February 3, 2005.

[463] Цит. по: Harvey (2003: 80).

[464] J. Carroll, Reject the War. International Herald Tribune, December 19,2006. О том, что обращение США к насилию превратило Ирак в громадный тренировочный лагерь террористов, см. также: Benjamin and Simon (2005); P. Rogers, The War on Terror: Past, Present, Future. openDemocracy, August 24, 2006.

[465] В 2004 году участник дискуссии из Института инженеров по электротехнике и электронике вспомнил старую шутку: США вели холодную войны, а победила Япония. «Новая шутка, - добавил он, - состоит в том, что США ведут войну с терроризмом, а побеждает Китай» (J. Kumagi and W. Sweet. East Asia Rising. IEEE Spectrum Online, www.spectrum.ieee.org, accessed October 19, 2004). Кажется, что в этой шутке отражается важный аспект не только современной, но и прошлой динамики историческо- 291 го капитализма, описываемой в главе 8.

[466] М. Lind, How the U.S. Became the World’s Dispensable Nation. The Financial Times, January 25, 2005.

[467] Appiah etal. (2004: 16).