Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Далее Харви отмечает, что эти «другие средства» суть то, что Маркс вслед за Адамом Смитом называл средствами «примитивного», или «первоначального», накопления. Харви поддерживает точку зрения Арендт: из-за «появления “лишних” денег, которые некуда было вкладывать внутри страны», в конце XIX — начале XX века сложилась такая ситуация, когда Марксов «первородный грех прямого грабежа... имел перспективу повторяться до тех пор, пока маховик накопления неожиданно не остановится». Поскольку схожая ситуация, по-видимому, сложилась в конце XX — начале XXI века, Харви ратует за «общую переоценку неизменной роли и сохранения хищнических практик “примитивного”, или “первоначального”, накопления, как они проявлялись в долгой исторической географии накопления капитала». Поскольку же ему кажется странным называть этот непрерывный процесс «примитивным», или «первоначальным», он предлагает заменить эти термины понятием «накопление через изъятие»[403].

Исторически накопление через изъятие принимало множество различных форм: превращение всех многообразных прав собственности (общественных, коллективных, государственных и так далее) в исключительные права собственности; колониальное, полуколониальное, неоколониальное присвоение активов и природных ресурсов; подавление всех иных (кроме капиталистических) форм использования людских и природных ресурсов. И хотя в modus operandi этих процессов было много случайного и произвольного, финансовый капитал и кредитная система оставались основными рычагами изъятия, а государство с его монополией на насилие и представлениями о законности — главной действующей силой. Но каковы бы ни были проявления, действующие лица и инструменты, при накоплении через изъятие происходит высвобождение активов (включая рабочую силу) по очень низкой, в некоторых случаях нулевой цене. Перенакопленный капитал может завладеть этими активами и сразу же обратить их к своей выгоде[404].

С точки зрения Харви, неолиберальная идеология и определяемая ею политика приватизации с конца 1970-х годов представляют собой самое острие нынешнего этапа процесса накопления через изъятие. Крушение Советского Союза и дикая приватизация, названная «шоковой терапией» и проведенная по рекомендации капиталистических держав и международных финансовых институтов, стали крупным событием — по бросовым ценам распродавались до того недоступные активы. Не менее важным было высвобождение обесцененных активов в других бедных государствах, которые провели финансовую либерализацию после кризисов 1980-1990-х[405].

Конечно, всегда есть опасность, что региональные кризисы и местные девальвации выйдут из-под контроля и приведут к глобальному краху или вызовут восстание против той системы, которая их породила. Даже когда гегемонистская держава организует этот процесс к собственной выгоде, ей приходится организовывать экономическую помощь другим странам, чтобы не помешать глобальному накоплению капитала. Такая помощь представляет собой самые разные сочетания принуждения и согласия. Тем не менее, делает вывод Харви, становится ясно, каким образом гегемония выстраивается посредством финансовых механизмов так, чтобы приносить выгоду гегемону, при этом ведя подчиненные государства по якобы золотому пути капиталистического развития. Пуповиной, связывающей накопление через изъятие с расширенным воспроизводством, является финансовый капитал и институт кредитования — как всегда, при поддержке государственной власти[406].

В главе 3 мы уже говорили, что Маркс тоже придавал особое значение роли финансовых и государственных институтов в привязывании накопления через изъятие (Марксово «первоначальное накопление») к расширенному воспроизводству исторического капитализма. Однако, в отличие от Харви, он говорил исключительно о роли государственного долга и международной системы кредитования как средств незримого сотрудничества между капиталистическими странами, которое вновь и вновь «начинало» накопление капитала в пространстве и времени мировой капиталистической системы с момента ее возникновения и до его (Марксова) времени. В Марксовом списке сотрудничавших капиталистических стран то, что кажется «исходным пунктом» в зарождающемся центре (Голландия, Англия, Соединенные Штаты), одновременно представляет собой «результат» длительных периодов накопления капитала (и, наконец, перенакопления) в ранее сложившихся центрах (Венеция, Голландия, Англия). Кроме того, хотя Маркс никогда напрямую об этом не говорил, в выстроенной им последовательности каждый зарождающийся передовой центр является более крупной в территориальном отношении действующей силой, чем его предшественники.

Марксов список, переформулированный в терминологии Харви, представляет ряд пространственных закреплений большего масштаба и охвата, которые служат прибыльным выходом для избыточного капитала, перенакапливающегося в ранее сложившихся капиталистических центрах, и одновременно снижают потребность в накоплении через изъятие в недавно возникших центрах. Если бы эта тенденция действовала и сегодня, Соединенные Штаты и другие сложившиеся центры накопления капитала ссужали бы капиталы складывающимся сейчас центрам. Так почему же США, вместо того чтобы давать в долг, берут громадные суммы? Как мы уже говорили в главе 5, больше чем по 2 млрд долларов в день? И почему все больше денег поступает из складывающихся центров, в особенности из Китая?

Эта аномалия свидетельствует о том, что заблокированы механизмы, которые в прошлом облегчали поглощение избыточного капитала в пространственных закреплениях большего масштаба и охвата. Харви эту аномалию не рассматривает, но его теория пространственного закрепления предполагает, что они заблокированы в результате усиления экономических, политических и социальных сил географической инерции. Но это лишь частичное объяснение. Другая же причина состоит в том, что накопление через изъятие достигло своих пределов — или потому, что главный зарождающийся центр (Китай) накапливает капитал другими средствами (вполне возможная гипотеза, как мы увидим в главе 12), или потому, что методы насилия больше не могут создавать пространственные закрепления достаточных размеров, чтобы с прибылью поглощать беспрецедентно громадные массы избыточного капитала, накапливаемого в мире.

Харви не исследует эту возможность, как и не проясняет связь между накоплением через изъятие и вашингтонским проектом «За новый американский век». Предполагая, что «изъятие иракской нефти» знаменует переход к накоплению через изъятие военными средствами, он также заявляет, что специфическая территориальная логика, которую навязывает империалистическая программа неоконсерваторов, не согласуется с капиталистической логикой власти. И хотя в ближайшее время военные расходы могут подстегнуть американскую экономику, в дальней перспективе они приведут лишь к росту задолженности, а следовательно, все большему бегству капитала из США. Соответственно, вырастут риски для финансового капитала, выступающего гарантией американского государственного долга, и, если ситуация не изменится, рано или поздно бегство капитала вынудит экономику США прибегнуть к «структурному регулированию», которое приведет к «небывалой экономии, которой не наблюдалось со времен Великой депрессии 1930-х годов»[407].

Харви считает, что в сложившихся обстоятельствах у Соединенных Штатов возникнет «соблазн использовать свой контроль над нефтью, чтобы удержать Китай, развязав большой геополитический конфликт, по крайней мере в Средней Азии, возможно, превратив его в глобальный конфликт». У такого губительного исхода есть только одна, с точки зрения Харви, реальная альтернатива — своего рода новый Новый курс, который Соединенные Штаты и Европа начали бы проводить как внутри, так и в остальном мире: «Это означает освобождение логики капитала... от неолиберальных цепей, пересмотр полномочий государства в направлении расширения его интервенционистских и перераспределительных функций, ограничение спекулятивных возможностей финансового капитала и децентрализацию или установление демократического контроля над непомерной властью олигополий и монополий (в особенности... в военно-промышленном комплексе)». Предлагаемый альтернативный проект напоминает «ультраимпериализм» содружества капиталистических держав, давным-давно описанный Карлом Каутским, и как таковой он также имеет свои негативные аспекты и последствия. И все же он «предлагает ненасильственное и куда более благотворное развитие империи, чем неприкрытый милитаристский империализм, за который сейчас выступает неоконсервативное движение в Соединенных Штатах»[408].

За четыре года, прошедшие после того, как это было написано, провал неоконсервативной империалистической программы исключил возможность того, что присвоение иракской нефти военными средствами откроет новую фазу накопления через присвоение, и еще больше увеличил задолженность США и их уязвимость перед бегством капитала. Однако, пока финансовый капитал и иностранные правительства продолжают гарантировать американский государственный долг, бегство капитала не вызывает структурных преобразований, которые привели бы к экономии, не говоря уж о чем-то, сравнимом с бедствием 1930-х годов. Впрочем, сохраняется возможность и бегства капитала, и структурных преобразований, и трудно сказать, как будут реагировать США, если это произойдет. Как мы увидим в части IV нашей книги, неудача в Ираке не обескуражила Соединенные Штаты, и они по-прежнему придерживаются относительно Китая такой стратегии, которая может привести к геополитическому конфликту вроде предвиденного Харви. Но политико-экономическая обстановка в мире теперь менее благоприятна для таких действий, во всяком случае, европейско-американский «ультраимпериалистический» план теперь не представляется ни единственной, ни самой вероятной альтернативой той стратегии грубого милитаристского империализма, которую так неудачно осуществляла администрация Буша.

Чтобы определить все исторические возможности, которые открываются с утратой американской гегемонии, следует рассмотреть в более широкой, чем у Харви, исторической перспективе понятия пространственное закрепление и накопление через изъятие. С такой оптикой мы увидим, что новый империализм — это, с одной стороны, итог длительного исторического процесса пространственных закреплений все более широкого масштаба и охвата, а с другой — результат попытки США завершить этот процесс созданием мирового правительства с Соединенными Штатами во главе. Я утверждаю, что такая попытка изначально была неотъемлемой составляющей американской гегемонии. При Джордже Буше она просто достигла своего предела и в дальнейшем, по всей вероятности, перестанет быть определяющим фактором процесса преобразования мировой политической экономии.

В «Истоках тоталитаризма» Хана Арендт сделала проницательное и до некоторой степени функциональное замечание относительно отношений между накоплением капитала и накоплением власти: «Когда Гоббс настаивает, что власть есть движитель всего человеческого... он исходит из теоретически бесспорного суждения, что непрекращающееся накопление собственности должно основываться на непрекращающемся накоплении власти... Непрекращающийся процесс накопления капитала нуждается в политической структуре такой “неограниченной Власти”, которая может защитить растущую собственность благодаря постоянному росту влияния... Этот процесс непрекращающегося накопления власти, необходимой для защиты непрекращающегося накопления капитала, определил “прогрессивную” идеологию конца XIX столетия и предвосхитил возникновение империализма»[409].

Харви подметил точное сходство между теоретическим наблюдением, сделанным Ханой Арендт, и моим эмпирическим наблюдением о последовательности ведущих организаций, которые продвигали и поддерживали формирование мировой капиталистической системы, от итальянских городов-государств, затем Голландии, Британии и до фазы американской гегемонии[410].

И как в конце XVII — начале XVIII века роль гегемонистского государства была слишком велика для небольшого и с ограниченными ресурсами государства Соединенные Провинции Нидерландов, так и в начале XX века эта роль превысила силы и возможности такого государства, как Соединенное Королевство. В обоих случаях эта роль выпала тому государству — Соединенному Королевству в XVIII веке и Соединенным Штатам в XX, — которое начало пользоваться немалой охранительной рентой, то есть исключительными преимуществами доходов, в связи с абсолютной или относительной геостратегической изолированностью... Но соответствующее государство в обоих случаях также обладало немалым весом в капиталистической мир-экономике, чтобы сместить баланс власти в желательную для них сторону. А так как капиталистическая мир-экономика исключительно разрослась в XIX веке, то и необходимые для гегемонистского положения территории и ресурсы в начале XX века значительно выросли по сравнению с XVIII веком[411].

Впрочем, соответствие здесь не такое точное, как утверждает Харви. Потому что, если наблюдение Арендт относится к накоплению власти и капитала внутри государств, то мое наблюдение относится к накоплению власти и капитала в поступательно развивавшейся системе государств. Есть и другие отличия.

Арендт привлекает наше внимание к процессу, посредством которого отдельные капиталистические государства приходят к накоплению «избыточных денег» (то есть избытка объема капитала относительно того, что можно прибыльно реинвестировать внутри этих государств) и потребности в накоплении силы для защиты растущей собственности. С этой точки зрения империализм капиталистического типа представляет собой политику, направленную на поиск выгодных для избыточного капитала выходов вовне при одновременном усилении самого государства. Мое же наблюдение, напротив, обращает внимание на процесс, посредством которого все более сильные капиталистические организации становились движущей силой экспансии системы накопления и правления, изначально охватывавшей множество государств. В этом смысле империализм капиталистического типа отражает борьбу, в ходе которой капиталистические государства использовали насильственные средства, пытаясь обратить себе на пользу пространственные сдвиги, вызванные «бесконечным» накоплением капитала и власти[412].

Как подчеркивает Харви, финансовый капитал при поддержке государственной власти играет важную посредническую роль и в производстве пространства, которое связано с расширенным воспроизводством капитала, и в «людоедских практиках и принудительных девальвациях», которые составляют суть накопления через изъятие. Тем не менее он никак не определяет всемирно-исторические координаты этой посреднической роли. По-видимому, он, как и Арендт, придерживается представления о том, что финансовый капитал был продуктом индустриального капитализма XX века; но хотя такое представление, может быть, справедливо для капиталистического развития отдельных стран, в мировом масштабе дело, конечно же, обстоит иначе.

Как мы отмечали в главе 3, Фернан Бродель показал, что «финансовый капитализм», или то, что мы называем финанси-ализацией (способность финансового капитала «взять на себя все другие виды деятельности в мире бизнеса и, по крайней мере на короткое время, занять в этом мире главенствующее положение») в ответ на перенакопление капитала («то есть накопление капитала в таких размерах, которые превосходят возможности инвестиций по обычным каналам»), появился в европейской экономике задолго до того, как капитализм стали связывать с индустриализмом. Добавим, что Бродель также приводит перечень дат, мест и организаций, которые позволяют нам связать теоретические соображения Харви о финансовом капитале с пространством и временем мировой истории. Харви утверждает, что уход голландцев из торговли примерно в 1740 году и превращение их в «банкиров Европы» было типичной, нормальной миросистемной тенденцией. Тот же процесс имел место в Италии в XV веке, и около 1560 года, когда виднейшие семьи генуэзской деловой диаспоры постепенно оставили торговлю и на протяжении семидесяти лет имели такую власть над европейскими финансами, которую можно сравнить только с властью базельского Банка международных расчетов в XX веке: «Власть столь незаметная и изощренная, что она долгое время ускользала от внимания историков». После голландцев тем же путем пошли и британцы во время и после Великой ценовой депрессии 1873-1896 годов, когда «промышленная революция, вступив в фантастически рискованные предприятия», породила избыток денежного капитала. Можно добавить, что после столь же «фантастически рискованных предприятий» так называемого фордизма-кейнсианизма тем же путем в 1970-х годах пошел и американский капитал: «И все же любая эволюция такого рода, достигая стадии финансового расцвета, как бы возвещала некую зрелость; то был признак надвигавшейся осени»[413].

В свете этих наблюдений общую формулу капитала у Маркса (Д-Т-Д’) можно считать описанием не только логики индивидуальных капиталистических вложений, но и регулярной закономерности мирового капитализма. Суть этой закономерности состоит в чередовании эпох материальной экспансии (стадия накопления капитала Д-Т) и этапов финансовой экспансии (стадия Т-Д’). На этапе материальной экспансии денежный капитал (Д) приводит в движение растущую массу товаров (Т), включая превращенную в товар рабочую силу и природные ресурсы; на этапе финансовой экспансии возросшая масса денежного капитала (ДО освобождается от своей товарной формы и накопление осуществляется через финансовые сделки (как в сокращенной формуле Маркса Д-Д’). Взятые вместе, эти две эпохи, или стадии, составляют то, что я назвал системным циклом накопления (Д-Т-Д’)[414].

Исходя из этих положений я выделил четыре цикла, каждый из которых включает свой «долгий» век: генуэзско-иберийский цикл, включающий период с XV до начала XVII века; голландский цикл с конца XVI до конца XVIII столетия; британский цикл с середины XVIII до начала XX столетия; и американский цикл с конца ХЕХ века до нынешнего этапа финансовой экспансии. Каждый цикл определяется особым комплексом правительственных и деловых организаций, приведших мировую капиталистическую систему сначала к материальной, а затем к финансовой экспансии. Последовательные системные циклы накопления накладываются друг на друга в начале и в конце, потому что этапы финансовой экспансии были не только «осенью» важных событий истории мирового капитализма. Они также были временем возникновения нового ведущего правительственно-делового комплекса, который позднее приводил к реорганизации мировой системы и создавал тем самым условия для дальнейшей экспансии[415].

Материальная и финансовая экспансия — это процессы системы накопления и правления, глубина и охват которых росли на протяжении многих веков и которые изначально охватывали множество самых разных правительственных и деловых организаций. В каждом цикле материальная экспансия осуществляется блоком правительственных и деловых организаций, способных повести систему к новому пространственному закреплению, что, в свою очередь, создает условия для более широкого или более глубокого разделения труда. При таких условиях прибыль на капитал вкладывается в развитие производства и торговли; как правило, она идет на дальнейшее расширение торговли и производства; и — осознанно или нет — ведущие центры миросистемы сотрудничают и поддерживают экспансию друг друга. Однако со временем инвестирование постоянно растущей массы прибыли в торговлю и производство неизбежно приводит к накоплению капитала сверх того объема, который может быть повторно инвестирован в покупку и продажу товаров без резкого сокращения размера прибыли. В этом случае капиталистические организации обычно вторгаются в сферы действия друг друга; разделение труда, которое прежде было условием их взаимного сотрудничества, разрушается, и конкуренция становится все более острой. Перспективы возврата капитала, вложенного в торговлю и производство, ухудшаются, и капиталистические организации начинают держать в ликвидной форме большую часть поступающих денежных средств. Тем самым создается основа для смены этапа материальной экспансии этапом экспансии финансовой.

Во всех имеющих системное значение финансовых экспансиях накопление избыточного капитала в ликвидной форме имело три основных следствия. Во-первых, оно превращало избыточный капитал, овеществленный в земле, инфраструктуре и средствах торговли и производства, в растущее предложение денег и кредита. Во-вторых, оно лишало правительства и население доходов от тех видов торговли и производства, которыми перестают заниматься из-за нерентабельности или высокого риска. Наконец, в значительной степени в результате первых двух следствий оно создало весьма выгодные рыночные ниши для финансовых посредников, способных направить растущее предложение ликвидности в руки правительств и населения, испытывавших финансовые затруднения, либо государств и частных предпринимателей, стремившихся найти новые способы получения прибыли в торговле и производстве.

Как правило, ведущие действующие лица предшествующей материальной экспансии имели возможность занять наиболее выгодные рыночные ниши и тем самым привести систему накопления к финансовой экспансии. Эта способность переключаться с одного вида лидерства на другой была основной причиной того, что после сигнального кризиса своего лидерства все сложившиеся центры мирового капитализма на какое-то время «возрождались» и даже могли насладиться belle époque временного, но все же весьма существенного возврата своего богатства и власти. Belles epoques исторического капитализма были временным явлением, потому что они обычно усугубляли, а не решали основной кризис перенакопления.

Таким образом, они обостряли экономическую конкуренцию, социальные конфликты и межгосударственное соперничество до такой степени, что те выходили из-под контроля сложившихся на тот момент центров силы. Прежде чем перейти к рассмотрению постоянно менявшегося характера последующей борьбы, необходимо сделать два наблюдения.

Первое наблюдение связано с тем, что все финансовые экспансии порождали накопление через изъятие. Достаточно сказать, что предоставление избыточного капитала правительствам и населению, испытывавшим острые финансовые затруднения, было выгодно лишь постольку, поскольку оно перераспределяло средства или доходы от заемщиков в пользу тех, кто распоряжался избыточным капиталом. Подобные крупные перераспределения были важнейшей составной частью всех belles epoques финансового капитализма от Флоренции эпохи Возрождения до эры Рейгана и Клинтона. Но сами по себе они не становились способом выхода из основного кризиса перенакопления. Напротив, переход покупательной способности от страт и общин с более низким предпочтением ликвидности (то есть с меньшими возможностями для накопления денежного капитала) к стратам и общинам с более высоким предпочтением ликвидности, как правило, вызывал еще большее перенакопление капитала и повторение кризисов доходности. Кроме того, отчуждение страт и общин, у которых производилось изъятие, вызывало еще и кризис легитимности. Именно таким сочетанием кризисов доходности и легитимности характеризуют Арендт и Харви империализм соответствующих эпох. Однако схожее положение наблюдалось и при более ранних финансовых экспансиях, прямо или косвенно усугублявших конфликты в самих странах и между ними[416].

По крайней мере, поначалу возникавшие межгосударственные конфликты шли на пользу сложившимся центрам, поскольку увеличивали финансовые потребности государств и тем самым усиливали взаимную конкуренцию за мобильный капитал. Но как только конфликты перерастали в серьезные войны, сложившиеся центры, как правило, проигрывали недавно возникшим центрам даже в финансовой сфере, поскольку последние были лучше, чем их предшественники, приспособлены к тому, чтобы обеспечить «бесконечное» накопление капитала и власти с пространственным закреплением большего, чем прежде, масштаба и охвата.

Это подводит нас ко второму наблюдению, связанному с передачей избыточного капитала из сложившихся центров капиталистического развития в зарождающиеся. Как уже отмечалось, роль, которую Маркс приписывал кредитной системе в продвижении такого перераспределения, указывает на незримое сотрудничество между капиталистами, ослаблявшее потребность в накоплении через изъятие в зарождающихся центрах. Мы также отметили, что Марксов список сменявших друг друга ведущих капиталистических центров (Венеция, Голландия, Британия, Соединенные Штаты) указывает на ряд пространственных закреплений большего масштаба и охвата, создававших условия для разрешения предшествующих кризисов перенакопления и для нового этапа материальной экспансии. Теперь к этому необходимо добавить, что решающую роль играли войны. По крайней мере, в двух случаях перехода (от Голландии к Великобритании и от Великобритании к Соединенным Штатам) перераспределение избыточного капитала от сложившегося центра к зарождавшемуся начиналось задолго до межгосударственных конфликтов. Однако этот ранний переход привел к усилению притязаний на активы и будущие доходы зарождавшихся центров, которые позволяли вернуть сложившимся центрам потоки капиталовложений, прибыли и ренты, равные или даже превосходившие первоначальные инвестиции. Позиции сложившихся центров в мире крупных финансовых операций не ослаблялись, а усиливались. При переходе к состоянию войны, однако, отношение кредиторов и должников, связывавшее сложившиеся центры с зарождавшимися, изменялось насильственным образом, и перераспределение в пользу зарождавшихся центров становилось более решительным и постоянным.

Механизмы столь радикальной перемены были различными. При переходе от Голландии к Великобритании ключевым механизмом стало разграбление Индии во время и после Семилетней войны, что позволило Великобритании выкупить у Голландии свой государственный долг, так что в период наполеоновских войн Великобритания вступила практически без долгов. При переходе от Великобритании к Соединенным Штатам ключевым механизмом стали военные поставки из Соединенных Штатов в Великобританию вооружения, машин, продуктов питания и сырья в таких объемах, которые Великобритания не могла оплатить из текущих доходов. Но в обоих случаях войны оставались необходимой составляющей в процессе смены рулевого мирового капитализма[417].

Вопреки мнению некоторых критиков в моей концепции системных циклов накопления история капитализма не описывается как «вечное возвращение [того же самого]»[418]. Напротив, я старался показать, что, несмотря на кажущееся возвращение «того же самого» (то есть системных экспансий), новые циклы конкуренции между капиталистами, соперничества между государствами, накопления через изъятие и производство пространства все больше революционизировали географию и modus operandi мирового капитализма, а также его связь с империалистическими практиками. Таким образом, если сосредоточить внимание на «сосудах власти»[419], где располагались «штаб-квартиры» главных действующих лиц последовательных циклов капиталистического накопления, сразу же станет видно движение вперед от городской и космополитической деловой диаспоры (Генуя) к протонациональному государству (Соединенные Провинции) и его колониальным акционерным компаниям; к многонациональному государству (Великобритания) и его всемирной вассальной империи; к огромному национальному государству (Соединенные Штаты) и его общемировой системе транснациональных корпораций, военных баз и институтов мирового правления[420].

Как видно из этого развития, ни одна из организаций, способствовавших возникновению и экспансии мирового капитализма, не связана исключительно с тем мифическим национальным государством, которым оперируют политическая и социальная теории: Генуя и Соединенные Провинции были меньше, а Великобритания и Соединенные Штаты — больше, чем национальные государства. И с самого начала сети накопления и власти, которые позволили этим организациям играть ведущую роль в возникновении и экспансии мирового капитализма, не «ограничивались» территориями метрополии, определявшими их протонациональные, транснациональные или национальные идентичности. На самом деле торговля на большие расстояния, крупные финансовые операции и соответствующие им империалистические практики (то есть ведение войны и создание империй) как источник прибыли были для ранних организаций даже важнее, чем для более поздних. Как утверждает Арендт, империализм следует считать «первой стадией политического правления буржуазии, а не последней стадией капитализма»[421]. Но, как дальше утверждает Арендт, первой стадией следует считать города-государства начала Нового времени, а не национальные государства конца XIX века.

[403] Harvey (2003: 142-44); Marx (1959: 713); Arendt (1966: 148).

[404] Harvey (2003: 145-149).

[405] Harvey (2003: 149-150; 156-161).

[406] Harvey (2003: 151-152).

[407] Harvey (2003: 201-202, 204-209).

[408] Harvey (2003: 209-211).

[409] Arendt (1966: 143). «Нуждается» и «необходимой» выделено мной.

[410] Harvey (2003: 34-35). Мое эмпирическое наблюдение было сделано независимо от теоретических построений Арендт. И я благодарен Харви за то, что он заметил сходство.

[411] Arrighi (1994: 62).

[412] Я предпочитаю эпитет «бесконечное», а не «непрекращающееся», как у Арендт, потому что «бесконечное» точнее передает значение «предположительно никогда не прекращающегося» накопления и в то же время имеет значение «конца как такового», независимо от того, наступил он или нет.

[413] Braudel (1984: 157, 164, 242-243, 246). Выделено мной.

[414] Arrighi (1994: 4-6).

[415] Об исторических и теоретических основаниях системных циклов накопления см.: Arrighi (1994). Переход гегемонии от Голландии к Британии и от Британии к США подробно рассмотрен в Arrighi and Silver (1999).

[416] Arrighi (1994); Arrighi and Silver (1999: в особенности глава 3).

[417] О переходе Голландия-Великобритания см.: Davis (1979: 55-56); Cain and Hopkins (1980: 471) и Arrighi (1994: 208-212). О переходе Великобритания-Соединенные Штаты) см.: Eichengreen and Portes (1986: 601-603); Kennedy (1987: 268); Arrighi and Silver (1999: 73-77). Особенности перехода США-Восточная Азия уже были кратко охарактеризованы в части II и будут рассмотрены ниже.

[418] Hardt and Negri (2000: 239).

[419] Это выражение введено в употребление Энтони Гидденсом (Anthony Giddens) в 1987 году для характеристики государств, в особенности национальных. Читатель заметит, что я употребляю это выражение для обозначения более широкого круга организаций.

[420] Это движение детально рассмотрено в Arrighi (1994); Arrighi and Silver (1999: ch. 1); Arrighi and Silver (2001).

[421] Arendt (1966: 138).