Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И сейчас в результате поражения в Ираке Соединенные Штаты вполне могут попытаться вернуться к этой традиционной стратегии, заявят они об этом открыто или нет. Тем временем элементы азиатской стратегии баланса сил, за которую так ратует Пинкертон, уже обнаруживаются в американской политике. Коидзуми вполне мог поверить, что отказ от шестидесяти лет официального пацифизма Японии ради того, чтобы стать главным помощником «мирового жандарма» (Вашингтона) в Азиатско-Тихоокеанском регионе, заменив на этой должности Австралию, окажется для этого жандарма дополнительным стимулом в будущем встать на защиту Японии в случае конфликта с Китаем[536]. Однако вполне возможно, что прошлое и будущее втягивание Соединенными Штатами Японии в споры по поводу Тайваня есть составная часть не стратегии коалиций (по типу каплановской), но стратегии баланса сил (по типу пинкерто-новской). Тогда поддержка Соединенными Штатами перехода Японии от ее недавнего пацифистского прошлого к положению военной державы местного значения, возможно, была способом устраниться от военного участия в делах Восточной Азии, обеспечив там другие военные противовесы Китаю.

Эта возможность, конечно, необязательно является необъявленной целью нынешней политики США. Однако она вполне может быть резервным планом (планом В), к которому США прибегнут, если антикитайская коалиция во главе с РАСОМ так и не состоится или станет слишком рискованной. Конечно, тайваньские обозреватели не исключают возможности того, что поражение в Ираке может привести к выводу американских военных подразделений из восточноазиатского региона. Так, в своем интервью местным СМИ в октябре 2005 года Тьен Хун Мао (Tien Hung-mao), бывший тогда министром иностранных дел, заявил: «Если Соединенные Штаты выйдут из Ирака, в Америке восторжествует изоляционизм и нежелание участвовать в делах других регионов, тогда начнет быстро распространяться гегемония Китая. По мере того как будет убывать желание Америки участвовать в военных конфликтах, будет возрастать возможность военного конфликта в Тайваньском проливе. Так что тайваньскому правительству следует уже сейчас рассматривать возможность такого сценария и разрабатывать планы выхода из этой ситуации»[537].

Вряд ли тайваньское правительство желает развития событий по такому сценарию. Примечательно, однако, что нерешительность Тайваня по поводу приобретения у Вашингтона вооружения на следующие четыре года в 2005 году вызвала возмущение в Конгрессе. Заметив, что Тайвань имеет резервы иностранной валюты в десятки миллиардов долларов, конгрессмен Том Лантос (Tom Lantos), в то время главный представитель Демократической партии в международном комитете палаты представителей, угрожающе заявил: «Если вы думаете, что мы придем вам на помощь, то придираться к деталям соглашения на восемнадцать миллиардов долларов просто возмутительно»[538].

Как бы ни была возмутительна нерешительность Тайваня, дело не только в том, что она стала демонстрацией неуверенности в надежности спонсируемой Соединенными Штатами антики-тайской коалиции. Эта нерешительность выявила основное противоречие стратегии tertium gaudens: если США отказываются от военного присутствия в регионе, так зачем же самим азиатским государствам и дальше идти по пути взаимных противоречий, на пользу Соединенным Штатам? Может быть, перейти к политике взаимного приспособления себе на пользу? Способность Соединенных Штатов оставаться tertium gaudens в ходе борьбы между европейскими государствами в начале XX века была обусловлена интенсивностью и внутренней энергией отдельных этапов самой этой борьбы, но в современной Азии ничего подобного нет. На самом деле, как мы старались продемонстрировать в предыдущих главах, настоящим «третьим радующимся» конца XX — начала XXI века стала как раз Восточная Азия. В 1980-е годы от эскалации холодной войны между Соединенными Штатами и СССР больше всех выиграли Япония и четыре меньших «тигра», а затем Китай оказался в наибольшем выигрыше от войны США с терроризмом. Расчеты, впрочем, бывают неверными. Но, при всем уважении к Лантосу, совершенно непонятно, почему вдруг азиатские государства перейдут к гонке вооружений, если от этого выиграют лишь американские производители оружия и экономика вообще, но позиция кредитора, составляющая главный источник власти азиатских государств, будет подорвана.

И действительно, уже первый восточноазиатский саммит в Куала-Лумпуре в декабре 2005 года показал, как трудно стало Соединенным Штатам играть на противоречиях между азиатскими государствами и настраивать их друг против друга. Вашингтон всегда противился даже идее проведения такого саммита, продвигая в качестве альтернативы гораздо более широкое объединение АТЭС, где наибольшим влиянием обладали бы Соединенные Штаты. В последние годы, однако, с ослаблением американского влияния в АТЭС, где одновременно усилилось влияние Китая, постоянно возрастало значение АСЕАН, где по вопросам Восточной Азии Соединенные Штаты не оказывали влияния, а Китай такое влияние имел[539]. «Пока Китай и Америка борются за геополитическое первенство, остальные страны Восточной Азии просто хотят иметь простор для развития торговли и доступ на новые рынки. А сейчас самый большой рынок — это Китай». В результате на саммите АСЕАН (Филиппины, январь 2007 года) Китай занимает центральное положение, подписывая новое соглашение по торговле и услугам, и, что еще важнее, став полноправным участником различных соглашений, нацеленных на превращение АСЕАН в союз по образцу европейского[540].

Обозреватель из International Herald Tribune в июле 2004 года жаловался, что США не имеют стратегии в отношениях с Китаем: «Нашим действиям не хватает последовательности и определенности. Китай для нас — полноправный партнер? Вряд ли. Соперник? Иногда. Мы уверены, что поступаем правильно? Почти никогда. Не бог весть какая политика. Нам просто повезло, что, пока мы заняты Ираком, не случилось сколько-нибудь серьезных экономических или политических кризисов»[541].

И двумя с половиной годами позже у Соединенных Штатов все еще не было китайской стратегии. И лишь понимание, что трудности США в Ираке укрепили позицию Китая, заставило принять некоторые антикитайские инициативы и одновременно слегка отрезвило американскую политику. Впрочем, и новой комбинации недостает последовательности и определенности.

Можно выделить по меньшей мере три главные причины того, что у США до сих пор нет состоятельной политики в отношении Китая. Во-первых, решающую битву по сдерживанию растущей мощи Китая администрации Буша по-прежнему предстоит дать в Ираке. Вместо прежних планов, одержав легкую победу в Ираке, вести дела с Китаем с позиции силы теперь остается лишь мечтать о выходе из Ирака с минимальными потерями (в смысле доверия мирового сообщества Соединенным Штатам). В этих обстоятельствах были сделаны некоторые выпады против Китая и попытки передать часть своих полномочий «международного жандарма» австралийцам и японцам. Но пока Соединенные Штаты не вылезут из иракской трясины, им придется считаться с Китаем. Взглянув на дела в таком ракурсе, мы заметим, что китайская политика США достаточно последовательна: она представляет собой всего лишь тактический маневр, попытку приспособиться и спасти то, что еще можно спасти, в смысле доверия мирового сообщества Соединенным Штатам. С этим согласны даже те конгрессмены, которые недовольны действиями администрации. Вспомним, что поначалу демократы возражали против вторжения в Ирак именно потому, что это отвлекало от задачи противостоять Китаю. Но как только иракская авантюра пошла наперекосяк, сами демократы разделились в вопросе о том, как сократить потери. Теперь, совершенно забыв о «китайской угрозе», обсуждается вопрос о том, уходить из Ирака или нет, и если уходить, то как именно.

Вторая причина отсутствия у Соединенных Штатов последовательной китайской политики связана с трудностью определения национальных интересов США. Довольно многие согласно признают, что стратегия адаптации и приспособления отвечает интересам американского бизнеса, в особенности крупного бизнеса[542]. И действительно, крупный бизнес США с гораздо большим энтузиазмом воспринял китайский экономический подъем, чем японский экономический подъем в 1980-е годы, и это несмотря на то, что Китай больше угрожает американскому превосходству.

Китай с радостью приглашает и транснациональные компании, и иностранных инвесторов, и многие западные управленцы, которым так не нравилась прежняя закрытость Японии, теперь с энтузиазмом ведут дела в Китае с его дешевой рабочей силой и гигантским рынком сбыта... Япония быстро догнала Запад в отношении лицензирования технологий... Но Китай не только лицензировал технологии, для привлечения иностранных инвестиций он использует преимущества своего потенциально практически безразмерного рынка. В результате не только растут инвестиции, но... Китай оказывается огражденным от торговых войн. Те же самые транснациональные корпорации, которые когда-то сражались с японскими, вроде производителей автомобилей из Детройта, теперь делают крупные инвестиции в Китае, становясь инвесторами, которым не нужны ограничения на торговлю с Китаем[543].

Теперь старая поговорка «Что хорошо для General Motors, хорошо для Америки» больше не работает, пусть даже самой большой корпорацией Америки считается уже не General Motors, a Wal-Mart — лучший клиент Китая. Высказывая широко распространенное мнение, Фишман утверждает, что «предложения Китая так привлекательны для больших американских корпораций и для сверхбогатых людей, что уже не принимаются во внимание ни национальные интересы США, ни будущее здоровье национальной экономики»[544]. В подтверждение этого факта часто указывают на то, что почти половина американского экспорта и импорта осуществляется внутри транснациональных корпораций, где сырье и компоненты перемещаются между далеко отстоящими друг от друга фабриками и где осуществляется перемещение через государственные границы произведенных продуктов в целях сокращения расходов, в особенности расходов на заработную плату. Корпорации и инвесторы от этого сильно выигрывают, но сами государства, включая Соединенные Штаты, не выигрывают[545].

Поскольку интересы американских корпораций могут вступать в противоречие с национальными интересами США, то нет и единодушия в вопросе, способствует ли американо-китайское экономическое сближение национальным интересам США. Консерваторы вроде Пинкертона подчеркивают, что аутсорсинг угрожает национальной безопасности. Но даже самые авторитетные представители американского военно-промышленного комплекса сомневаются, можно ли поддерживать военное превосходство США без аутсорсинга, который обеспечивается Китаем только частично или вовсе не обеспечивается[546]. Демократы и представители профсоюзов подчеркивают, что из-за аутсорсинга и торговли теряются рабочие места, переходя к китайцам, и призывают правительство принять меры, чтобы заставить Китай ревальвировать свою валюту. Другие же подчеркивают, что еще опаснее быстрое обесценивание американского доллара, подвергающее риску «влияние США в мире» и погружающее Соединенные Штаты «в ту долговую яму, где долго страдала... Латинская Америка»[547]. Впрочем, некоторые указывают на те выгоды, которые дешевые китайские кредиты и товары дают не только сверхбогатым, но и другим, более низким слоям американского общества.

Соединенные Штаты по уши в долгах. «...Много должны рабочие, которые наращивают задолженность по кредитным карточкам или по сомнительным закладным, пытаясь хоть чуть-чуть прикоснуться к той пьянящей жизни высшего класса, который непрерывно богатеет... Рост долгов — одно из важнейших явлений общественной жизни в США. Долги позволяют менее обеспеченным тратить больше, чем у них есть, облегчая, таким образом, чувство несправедливости от того, что им не угнаться за богачами. И пока ставка процента резко не поднимется, не остановится в своем развитии и этот общественный процесс. Вот почему у Ху Цзиньтао такое влияние на Мэйн-стрит[548].

Говоря словами Кругмана, Соединенные Штаты «подсели на китайские долларовые закупки» — а мы добавим, что и на дешевые китайские товары, — и «когда этому придет конец, начнется жестокая ломка». Покончив с этой зависимостью, американская промышленность, возможно, станет более конкурентоспособной, но сначала наступит ломка[549]. Чем хуже идут дела в Ираке, тем глубже втягивается в эту зависимость администрация Буша, стремясь помешать развитию тяжелых экономических и социальных последствий внутри страны. Вот почему нынешняя администрация не торопится оказывать давление на Китай в вопросе о ревальвации юаня, вот почему хвалят Пятилетний план КПК (2005 года), вот почему администрация более сдержанно, чем Конгресс, жалуется на затопившие страну китайские товары и на утекающие в Китай рабочие места.

Усиленная антикитайская риторика и антикитайские инициативы на фронте геополитики — «разумные нападки на Китай», по Буту, — не просто прикрывают сдержанность нападок на Китай по вопросам экономики — «неразумные», по Буту. И здесь американцы не просто бьют себя в грудь, стараясь заверить государства-клиенты (и предупредить возможных соперников) в Восточной Азии и других регионах, что трудности в Ираке не повлияли на решимость США сохранить свое региональное и глобальное военное превосходство. Все это отвечает и национальным интересам, как их понимают главные персоны электоральной базы Республиканской партии при руководящей роли неоконсерваторов.

Как заявил Томас Франк, в последние двадцать лет одним из самых важных политических явлений в США стало появление «консерваторов-реваншистов». В основном это белые представители рабочих и среднего класса, стремящиеся отомстить за утрату своего статуса и относительное снижение доходов; они все больше обращаются к Богу, вооруженным силам и Республиканской партии в ущерб своим классовым интересам, рабочим организациям и Демократической партии. Неоконсерваторы умело воспользовались этими настроениями, завоевывая голоса избирателей, а когда пришли к власти, стали проводить политику в интересах богатых, тем самым снова воспроизводя разочарование, заставляющее их избирателей обращаться к Богу, вооруженным силам и Республиканской партии[550].

В системе этих взглядов (которые, впрочем, отличаются от взглядов традиционных консерваторов, республиканцев или демократов) не важно, что американское правительство и потребители пристрастились к дешевым китайским товарам и кредитам. Важно, чтобы президент Соединенных Штатов выглядел «настоящим патриотом и настоящим человеком, а для некоторых даже посланцем Бога в Белом доме»[551]. С этой целью надо сдерживать «неразумные» нападки на Китай, сопровождая это усилением «разумных» нападок, постоянно посылая коммунистическим лидерам Китая предупреждение: не оспаривать превосходство вооруженных сил США и принять американские ценности и свободы. И чем больше у американских вооруженных сил неприятностей в Ираке, тем громче звучат эти предостережения. Короче говоря, вторая причина того, что у Соединенных Штатов по-прежнему нет последовательной китайской политики, заключается в том, что у администрации Буша двойные обязательства: по отношению к крупному бизнесу и финансовым кругам, с одной стороны, и по отношению к «консерваторам-реваншистам» — с другой. Соответственно, непоследовательность американской политики по отношению к Китаю обусловлена необходимостью для администрации Буша приспосабливать стремление американского капитала получать прибыль от китайского экономического роста и в то же время потворствовать националистически-милитаристским настроениям своего электората.

Третья и пока последняя причина отсутствия последовательной китайской политики заключается в том, что до сих пор трудно установить настоящие и будущие направления политической экономии Китая. Здесь американские обозреватели и политики все время наталкиваются на «Великую (китайскую) стену неизвестного». До сих пор все больше утверждалось понимание того, что «сам размах и скорость подъема Китая... превращает его в непредсказуемый Х-фактор мировой [политической] экономии. Приятные и неприятные сюрпризы будут множиться, принося беспрецедентные прибыли, потери, угрозы и возможности». Однако до сих пор нет представления, каковы будут эти сюрпризы.

Единственное, что мы знаем, так это то, что мы ничего не знаем наверняка. Когда радикальные изменения происходят в такой громадной стране, как Китай, где осуществляется переход от командной экономики к рыночной, очень невелики шансы, чтобы у кого-то сложилась ясная картина происходящего, а возможно, этих шансов и вовсе нет. Если бы речь шла о небольшой стране, то и наше незнание не имело бы большого значения. Но оно пугает, когда речь идет о Китае[552].

И конечно, особенно пугает то, что на этом незнании строится политика США — государства, имеющего возможность устроить Армагеддон, которого так радостно ждут самые фанатичные представители «консерваторов-реваншистов». Проблема не в том, насколько рискованно и трудно предсказывать будущее, исходя из настоящего и прошлого. Главная проблема состоит в том, какие именно знания мобилизуются для этой цели. «В США, можно сказать, вообще не изучали историю Китая», — замечает Лирик Хью Хейл (Lyric Hughes Hale). Многие их тех, кто рассуждает о Китае, имеют «ничтожное количество устаревших фактов» и игнорируют то, что не укладывается в их схемы[553]. Причем то же «ничтожное количество устаревших фактов» положено в основу решений, формирующих китайскую политику США и, конкретнее, те реалистические стратегии, которые мы обсуждали в данной главе. За исключением Киссинджера, все ответственные за эти решения ничего не знают об истории Китая и очень мало знают об истории Запада. А между тем необходимо знать хотя бы что-то из прошлого, чтобы преодолеть «Великую стену неизвестного», окружающую подъем Китая, и оценить возможные последствия. И хотя непросто определить, что именно необходимо знать для правильного понимания, чего именно нам ждать, теперь мы обращаемся к определению именно этого круга сведений.

Глава 11. Государства, рынки и капитализм: Восток и Запад

Недавно, дискутируя с Миршеймером, Збигнев Бжезинский дал определение «мирного подъема» Китая, очень похожее на определение Киссинджера: «Несомненно, Китай ассимилируется в международную систему. Руководство Китая, кажется, понимает, что просто вытеснить Соединенные Штаты не удастся, поэтому осторожное распространение влияния Китая представляется более надежным путем к первенству в мире». Возражая, Миршеймер повторяет утверждение, что «подъем Китая не может быть мирным». Если он и в следующие несколько десятилетий будет развиваться такими же темпами, «очень велика вероятность, что Соединенные Штаты и Китай втянутся в борьбу по обеспечению безопасности и, вполне возможно, в войну. Большинство соседей Китая, включая Индию, Японию, Сингапур, Южную Корею, Россию и Вьетнам, скорее всего, присоединятся к США в попытках сдержать усиление Китая»[554].

Различие взглядов здесь проистекает из различия методик. Миршеймер в большей степени занят теорией, чем практической политикой, поскольку, по его собственным словам, «нам неизвестно, как будет выглядеть практическая политика в 2025 году». А теория развития великих держав подсказывает, чего ждать, «когда в Китае во много раз вырастет валовой национальный продукт, а также его военная мощь». У него есть четкий (теоретический) ответ на этот вопрос: «Китай постарается вытеснить Соединенные Штаты из Азии так же, как когда-то Соединенные Штаты вытеснили великие государства Европы из Западного полушария»; а Соединенные Штаты «будут сдерживать Китай и в конечном итоге ослабят его настолько, что китайское превосходство в Азии станет невозможным... то есть будут вести себя по отношению к Китаю так, как США вели себя по отношению к СССР во время холодной войны»[555].

Бжезинский же, напротив, предпочитает теории политическую реальность, потому что «теория, по крайней мере в международных отношениях, по большей части ретроспективна. Когда случается нечто, не согласующееся с теорией, теорию пересматривают». Он подозревает, что именно так и случится в том, что касается отношений США и Китая. Во-первых, политика с позиции силы совершенно изменилась с появлением ядерного оружия. То, что в противостоянии США—СССР избегали прямых столкновений, «было обусловлено наличием такого оружия, которое при дальнейшей эскалации войны вызвало бы полное уничтожение человечества. Вот почему можно предположить, что китайцы не собираются так наращивать военную мощь, чтобы бросить вызов Соединенным Штатам». Более того, поведение великих держав вообще непредсказуемо: «Если бы Германия и Япония не повели себя так, как они себя повели, то, возможно, их режимы смогли бы уцелеть». В этом отношении «китайское руководство представляется гораздо более гибким и разумным, чем многие претенденты на статус великих держав в прошлом»[556].

Оба метода имеют рациональное зерно. То, что произойдет в «ближайшее время», зависит от массы людей и отдельных событий, которые в дальнейшем, как говорит Миршеймер, «вымываются из уравнения более глубокими причинами». И если у нас нет теории для установления и объяснения причин, мы не сможем понять, чего ждать, когда «осядет пыль», поднятая толпой действующих лиц и отдельными событиями. При этом глубинные причины нельзя считать абсолютно неизменными и неизбежными; как и действующие лица и отдельные события, это не просто «пыль». В идеальном случае теория политики и общества должна объяснять и перемены, и последовательность событий в поведении и взаимодействии главных действующих лиц; эта теория должна бы учить тому (если не соответственно самой теории, то хотя бы из исторического опыта), что она пытается описать и объяснить; и она должна определять те условия, при которых люди и отдельные события (вместо того, чтобы быть «вымытыми») нарушают установившееся направление развития или способствуют появлению новых направлений. Задача не из легких. Но для того, чтобы быть полезной, теория отношений между существующими и нарождающимися великими державами должна отвечать хотя бы двум требованиям: она должна иметь своим основанием исторический опыт, который больше всего соответствует разрешаемой проблеме, и она должна учитывать возможность разрыва с глубинными причинами. Если взглядам Бжезинского недостает теоретических оснований, то взглядам Миршеймера — понимания того, что возможны отклонения от предсказываемого исхода (например, от военной конфронтации), причем он делает свои построения на совершенно неподходящих исторических основаниях.

Миршеймер недооценивает историческую роль рынка и капитала, которые сами по себе были инструментами власти. Он считает дальнейшее экономическое развитие Китая условием его превращения со временем в великую державу, которая будет оспаривать военную мощь США. По логике его построений только превращение экономической мощи в военную, сейчас сконцентрированную у Соединенных Штатов, может сделать Китай действительно великой державой.

Если китайцы достаточно умны, они сосредоточат свои усилия на экономике, чтобы экономически сравняться с США. Затем уже они смогут перевести экономическую мощь в военную силу и обеспечить себе такое положение, когда они будут способны диктовать условия государствам своего региона и всячески вредить Соединенным Штатам... В настоящее время у Соединенных Штатов есть то преимущество, что ни одно государство Западного полушария не угрожает ни их выживанию, ни их безопасности. Вот почему американцы свободно рыщут по земному шару, творя всяческие безобразия на задних дворах других государств. Но и другие государства, конечно, включая Китай, имеют вполне законный интерес создавать Соединенным Штатам неприятности на их заднем дворе, да так, чтобы они оттуда больше никуда не выходили.

Впрочем, некоторые исторические данные заставляют сомневаться в том, что китайцы и дальше будут поступать разумно и продолжать использовать свой быстро растущий внутренний рынок и национальное богатство как инструменты регионального и мирового влияния (как, кажется, делали до сих пор, пока могучая военная машина США увязала в Ираке). Не соглашаясь с Бжезинским в том, что вряд ли установка Китая на дальнейший экономический рост приведет к конфликту с Соединенными Штатами, Миршеймер заявляет, «что такой взгляд мог быть оправданным в отношении Германии перед Первой мировой войной и в отношении Германии и Японии перед Второй мировой войной». И тем не менее, несмотря на «внушительный экономический рост», Германия развязала обе мировые войны, а Япония — конфликт в Азии[557]. На самом же деле Германия перед Первой мировой войной и Германия и Япония перед Второй мировой войной не так уж преуспевали экономически. Эти страны преуспевали в промышленном отношении, но в отношении национального богатства они имели практически такой же доход на душу населения, как Британия, и отставали от США[558]. Обращение Германии и Японии к войне фактически можно интерпретировать как попытку военными средствами получить ту власть, которую они не смогли получить экономическими средствами.

Соединенным Штатам для укрепления своей экономики, напротив, вовсе не надо было бросать вызов военной мощи Великобритании. Как мы уже говорили в главе 8, все, что было нужно, так это: 1) предоставить Великобритании и ее врагам возможность истощить друг друга в военном и финансовом отношениях; и 2) самим обогащаться за счет поставки товаров и кредитов той из воюющих сторон, которая оказывалась состоятельнее; наконец, 3) на последней стадии вмешаться в военные действия, чтобы получить право продиктовать подходящие условия мира, которые позволили бы им пользоваться собственной экономической мощью на как можно большем пространстве. На сегодняшний день не видно новой военной силы, обнаруживающей хоть какую-то склонность бросать вызов доминантному государству. И тем не менее это доминантное государство втянулось в войну, которой не видно конца, чтобы продемонстрировать то, что продемонстрировать невозможно. А именно: что оно способно навязывать миру свои интересы и свои ценности, пользуясь высокой способностью своих вооруженных сил к разрушению. В этих условиях не будет ли оптимальной такая стратегия Китая в отношениях с Соединенными Штатами, которая была бы некоторым вариантом давнишней стратегии США в отношении Великобритании? И не лучше ли для Китая: 1) дать Соединенным Штатам истощиться в военном и финансовом отношениях в бесконечной войне с терроризмом; 2) обогатиться поставкой товаров и кредитов все более несостоятельной сверхдержаве; и 3) использовать свои растущий национальный рынок и национальное богатство для перетягивания на свою сторону новых союзников (включая некоторые американские корпорации), чтобы установить новый миропорядок, центром которого стал бы Китай, но необязательно он будет самым сильным в военном отношении?

То, что Миршеймер даже не принимает во внимание такую возможность, отражает общее отношение американцев, которые вопрос последствий прогнозируемого возвышения Китая рассматривают исключительно в терминах соперничества, а не сотрудничества нынешних и будущих великих держав. Так, сложившиеся на сегодня отношения США и Китая обычно сравнивают с отношениями Германии и Великобритании в конце XIX — начале XX века, или с отношениями Японии и США в период между войнами, или с отношениями США и СССР после Второй мировой войны. Удивительно, но большинство американских аналитиков не замечают самого подходящего сравнения — сравнения современных отношений США и Китая с отношениями государства-гегемона конца XIX — начала XX века (Соединенное Королевство) и самого активно развивавшегося государства той эпохи (Соединенные Штаты). Эти отношения прошли путь от глубокой взаимной вражды до все большего сотрудничества, причем именно тогда, когда Соединенные Штаты начали угрожать гегемонии британцев на региональном и мировом уровнях[559]. Если такое случалось раньше, почему же этому не повториться теперь? Теория, не дающая ответа на данный вопрос и предсказывающая, что Соединенные Штаты и Китай движутся к неотвратимой военной конфронтации (через двадцать-тридцать лет), хуже, чем отсутствие теории вообще.

[536] S. Tisdall Japan Emerges as America’s Deputy Sheriff in the Pacific. The Guardian, April 19,2005.

[537] Цит. по: Sakai, Ни Jintao’s Strategy...

[538] Цит. по: Dickie, Mallet and Sevastopulo, Washingtom is turning its attention from the Middle East... См. также: Cody, Shifts in Pacific Force...

[539] После восточноазиатского финансового кризиса в АСЕАН сначала вошли Китай, Япония и Южная Корея, составив так называемый АСЕАН + 3. Этим определенно преследовалась цель ослабления влияния Соединенных Штатов, поскольку именно на США большинство правительств возлагали ответственность за этот серьезный кризис. Дальнейшее расширение АСЕАН + 3 с превращением его в АСЕАН + 3 + 3 после присоединения Индии, Австралии и Новой Зеландии как полноправных партнеров на первом восточноазиатском саммите, напротив, стало в первую очередь средством уравновешивания Китая (в отсутствие США). См.: S. Mydans, New Group for ‘Asian Century’ Shuns U.S. International Herald Tribune, December 12, 2005; Burton, Mallet and McGregor, A New Sphere of Influence...

[540] М. Vatikiotis, East Asia Club Leaves U.S. Feeling Left Out. International Herald Tribune, April 6, 2005; С. H. Conde, China and Asean Sign Broad Trade Accord. International Herald Tribune, January 15, 2007.

[541] T. Manning, America needs a China strategy. International Herald Tribune, July 22, 2004.

[542] Выше мы уже упоминали, что Каплан и Пинкертон в этом согласны. Киссинджер же, хотя прямо и не говорит об интересах большого бизнеса, тем не менее вынужден признать (в ранее цитированной работе), что консалтинговые фирмы советуют корпорациям вступать в деловые отношения с Китаем.

[543] К. Bradsher, Like Japan in the 1980’s, China Poses Big Economic Challenge. The New York Times, March 2, 2004.

[544] T. Fishman, Betting on China. USA Today, February 16, 2005.

[545] См. также: W. Greider, Trade Truth that the Public Won’t Hear. International Herald Tribune, July 19, 2005; and J. Petras, Statism or Free Markets: China Bashing and the Loss of US Competitiveness. Counter Punch, October 22, 2005.

[546] В недавнем исследовании Пентагона указаны 73 в основном западноевропейских поставщика, откуда поступают 12 составляющих важнейших американских систем вооружения. «Мы должны достать лучшее, что нужно для ведения войны», - заявил ответственный за закупку вооружений в Пентагоне. «Новейшие технические достижения не признают государственных границ. Нам нужно самое лучшее и по самой выгодной цене от лучших поставщиков, каких мы сумеем найти». Один из вице-президентов Lockheed Martin, крупнейшего американского военного подрядчика, заявил, что Соединенные Штаты не могут получать все, в чем нуждается армия, в Америке, даже если бы и хотели. Конечно, сначала стараются найти американских производителей, но в некоторых случаях не остается ничего иного, как поискать за границей. См.: L. Wayne, U.S. Weapons, Foreign Flavor. The New York Times, September 27, 2005.

[547] Fishman, Betting on China...

[548] R. Cohen, China and the Politics of a U.S. Awash in Debt. The International Herald Tribune, May 21, 2005.

[549] P. Krugman, The Chinese Connection. The New York Times, May 20, 2005.

[550] Frank (2005).

[551] Cohen, China and the Politics of a U.S. Awash in Debt. Как пишет Коэн, «нет ничего нового в том, что, столкнувшись с экономическими трудностями, люди обращаются к Богу, патриотизму и вооруженным силам». И в самом деле, можно заметить сходство воинственного американского ура-патриотизма (джингоизма) началаXXI века с британским ура-патриотизмом за сто лет до этого. Отличие состоит лишь в том, что американский бренд джингоизма возлагает больше надежд на Бога, а британский — на империю, особенность, глубоко укорененная в религиозной традиции американского экспансионизма. О религиозной традиции американского экспансионизма см.: Barrow (2004).

[552] R. J. Samuelson, Great Wall of Unknowns. The Washington Post, May 26, 2004.

[553] Например, me, кто заявляет, что США потеряли два миллиона рабочих мест в промышленности (и эти места перешли к Китаю), никогда не упоминают, сколько именно «миллионов китайцев потеряли рабочие места в тот же период, главным образом из-за преобразования государственных предприятий». А те, кто печалится о несоблюдении в Китае прав интеллектуальной собственности, не без успеха забывают, что эти права нарушались и в Японии, пока сами японцы не пришли к необходимости защищать права интеллектуальной собственности. L. Н. Hale, It’s а Juggernaut... Not!: The China of Our Imagination Bears No Resemblance to Reality. Los Angeles Times, May 22, 2005.

[554] Brzezinski, Mearsheimer (2005: 2).

[555] Brzezinski, Mearsheimer (2005: 2-3).

[556] Brzezinski, Mearsheimer (2005: 3).

[557] Brzezinski, Mearsheimer (2005: 3).

[558] Landes (1969: 239); Arrighi (1994: 334).

[559] Как отмечал Брэд Делонг (Brad DeLong), имея в виду возможное будущее развитие отношений США и Китая, в 1840-е годы Соединенные Штаты и Великобритания были близки к войне за спорные территории в северо-западной части Тихого океана и за прибыльную торговлю там мехами. Но в следующее десятилетие Великобритания избрала путь компромисса и, не подавляя Соединенные Штаты, устанавливала все более крепкие экономические и политические связи. Цит. по: G. Ip and N. King. 2005. Is China Rapid Economic Development Good for U.S.? The Wall Street Journal, June 27, 2005.