Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вести дела так, чтобы война стала самоокупаемой, было легче на словах, чем на деле. Переключаясь с войны в Афганистане на Ирак (о чем мы уже говорили выше), США не просто считали Ирак более благоприятной диспозицией для легкой победы, как было заявлено в известном высказывании Рамсфельда: в Ираке «цели лучше», чем в Афганистане. США также ожидали, что иракская нефть даст необходимые средства для укрепления американской власти как в Ираке, так и во всем западноазиатском регионе. Теперь мы уже знаем, что оба ожидания оказались тщетными. Даже после поражения целей в Ираке иракская нефть так и не начала покрывать растущие военные расходы, а война все разрастается, и конца ей не видно. «До войны официальные лица отказывались обсуждать величину военных расходов, настаивая на том, что они будут минимальными. И только когда начались военные действия и Конгресс уже не мог сопротивляться, администрация потребовала 75 млрд долларов на Фонд освобождения Ирака. Затем, объявив, что “миссия выполнена” и проталкивая большое сокращение налогов... мистер Буш сказал Конгрессу, что ему нужно еще 87 млрд... и предупредил, что без этих поступлений пострадают американские солдаты». Спустя год он снова пришел с теми же доводами, испрашивая у Конгресса еще 25 миллиардов[338]. К концу 2006 года Конгресс одобрил ассигнование более 500 млрд долларов на войну в Ираке и Афганистане, а также на иные операции против террористов, так что расходы на борьбу с терроризмом в 2007 году должны были превзойти (с учетом инфляции) все, что Соединенные Штаты потратили на войны за всю свою историю, не считая Второй мировой войны[339].

Поскольку дальше повышать налоги было невозможно, зарубежные займы имели свои пределы, а война не приносила доходов, главным средством финансирования войн при Буше стала эксплуатация сеньоражных привилегий США. Вскоре после вторжения в Ирак один комментатор писал: «Циник может счесть “блестящим американским заговором” найденный Соединенными Штатами способ обеспечивать себя товарами, услугами и активами в обмен на клочки бумаги по завышенной цене».

Те, кто определял политику Соединенных Штатов в 1980-1990-х годах, склонили множество экономик к либерализации своих финансовых рынков. Такая либерализация обычно заканчивается финансовым или валютным кризисом — либо обоими сразу. При этом в пораженной кризисом (кризисами) стране сокращались внутренние инвестиции, воцарялся глубокий страх перед дефицитом платежного баланса и появлялось сильное желание накапливать валютные резервы. Надежнее всего было инвестировать резервные фонды в ту страну, где была самая развитая в мире экономика и самые ликвидные рынки капитала. Когда больше нельзя будет побуждать доверчивых иностранцев финансировать Соединенные Штаты, доллар падет. Поскольку же американская задолженность имеет преимущественно долларовое выражение, то, чем ниже упадет доллар, тем меньше окажется сумма американской задолженности остальному миру. Таким образом, на последнем этапе «тайный план» примет вид частичного дефолта в результате обесценивания доллара[340].

В конце 2004 года журнал The Economist определял падение доллара за предыдущие три года в 35% по отношению к евро и в 24% по отношению к иене, а запас долларов в руках иностранцев — почти в 11 триллионов: «Если доллар упадет еще на 30%, как предсказывают некоторые, это будет величайший в истории дефолт: не обычный дефолт по невозможности уплаты государственного долга, но хитрый дефолт, дефолт-уловка, который слизнет триллионы долларовых активов иностранцев»[341]. Этот «величайший в истории дефолт» еще не случился. Но случится он или нет, использование Соединенными Штатами сеньораж-ных привилегий для того, чтобы тратить на «пушки и масло» больше, чем правительство может себе позволить, на время отсрочит, но не отменит необходимость фундаментальной структурной перестройки в США соответственно существенному снижению американской конкурентоспособности в мировой экономике.

Главные причины этого снижения конкурентоспособности до вторжения в Ирак мы уже рассматривали в главе 6. После вторжения все больше американских обозревателей жалуются на снижение конкурентоспособности не только в низкотехнологичных, трудоемких видах деятельности, но и в высокотехнологичных, наукоемких, составлявших самую суть сравнительного превосходства экономики Соединенных Штатов[342]. Доходы и выручка американских транснациональные корпораций действительно выросли, но рост происходил главным образом за рубежом, и эти компании могли удерживаться на мировом рынке, только реинвестируя свои доходы также за рубежом[343]. Ревальвация валют других стран (в особенности Китая), которая широко используется как средство восстановления конкурентоспособности, могла бы помочь, но прошлый опыт не воодушевляет.

Есть множество свидетельств того, что ставка Соединенных Штатов на валюту ненадежна. С 1976 года иена выросла относительно доллара примерно в три раза. Но существенного улучшения позиции США относительно Японии при этом не произошло — и это давно вызывает недовольство американских производителей[344].

Перестройка Соединенных Штатов соответственно новым реальностям мировой экономики потребует не только дальнейшей девальвации американского доллара, но и вздорожания валют стран с положительным сальдо платежного баланса, а также перенаправления излишков капитала с финансирования американского дефицита на создание спроса где-то еще, например в Восточной Азии. Такая перестройка может быть «грубой» (обвал доллара) или «мягкой»[345]. В любом случае она приведет к дальнейшему ослаблению американского господства над мировыми экономическими ресурсами и пошатнет главенствующее положение американского рынка в глобальной экономике, а также роль американского доллара как международного платежного средства и резервной валюты.

Администрация Буша уже показала, что понимает, насколько опасно всецело полагаться на обесценивающийся доллар и невыплату задолженности иностранным инвесторам для усиления конкурентоспособности Соединенных Штатов. Так, на встрече в Дохе в июне 2003 года американский министр финансов Джон Сноу убедил министров финансов остальных стран «большой семерки» подписать совместное заявление, в котором утверждалось, что установление обменного валютного курса должно быть отдано на откуп рынку. Это заявление было воспринято как сигнал об официальном отказе Вашингтона от политики сильного доллара эпохи Клинтона, и доллар резко упал по отношению ко всем основным валютам. Но всякий раз, когда падение грозит обернуться обвалом, американские официальные лица повторяют известную мантру о значимости сильной валюты: «На рынках никто уже не знает, что [это] значит, но, поскольку это может сигнализировать о начале валютной интервенции, спохватываются и перестают продавать “зеленые”»[346].

Смятение на рынках полностью оправданно в свете противоречия между риторикой о важности сильной валюты и практикой крайней монетарной и бюджетной слабости, при помощи которой администрация Буша способствовала восстановлению американской экономики после краха 2001 года и финансировала растущие расходы на войну с терроризмом. Подобная бюджетная слабость напоминает об американской политике последних лет вьетнамской войны, когда министр финансов при Никсоне Джон Б. Коннали (John В. ConnaUy) обратился к обеспокоенному миру с знаменитыми словами: «Доллар — наша валюта, но ваша проблема»[347]. Со временем, однако, падающий доллар стал проблемой и для Соединенных Штатов. В январе 1980-го цена на золото ненадолго повысилась до небывалой величины — 875 долларов за унцию, что, казалось, свидетельствовало 0 неизбежном крахе долларового стандарта, введенного в 1971 году, когда Соединенные Штаты в конце концов отказались от своего обязательства покупать золото по установленной цене 35 долларов за унцию. Но после обвала доллар быстро восстановился, и с тех пор долларовый стандарт де-факто оставался неизменным. В свете этого опыта готовность администрации Буша продолжать использовать свои сеньоражные привилегии, может быть, проистекает из уверенности в том, что даже при дальнейшем осложнении положения Вашингтон сможет еще пару десятилетий избегать падения и продолжать пользоваться своими неоспоримыми сеньоражными привилегиями[348].

В случае нового обвала доллара, сравнимого с падением конца 1970-х годов, Соединенным Штатам будет гораздо труднее (или вообще невозможно) восстановить свое ведущее положение в международной валютной системе. В 1980-х доллар восстановил свое положение мировой валюты благодаря неожиданному и радикальному повороту американской монетарной политики от крайней мягкости к крайней жесткости, сопровождавшемуся усилением конкурентной борьбы США за капитал во всем мире при помощи рекордно высоких процентных ставок, налоговых льгот и расширения свободы действий для капиталистических производителей и спекулянтов[349]. Но само это успешное привлечение значительных объемов капитала превратило Соединенные Штаты из страны-кредитора в главную страну-должника в мире. Кредиторы США могут повременить — как они и делают — выбивать почву из-под ног такого крупного должника. Но, с позволения Бальзака, продолжать предоставление займов должнику, который частично не выполнил своих обязательств по задолженности вследствие значительного обесценивания валюты, было бы для них совершенно бессмысленно[350]. Более того, Соединенным Штатам, и без того предоставившим невероятные стимулы для привлечения капитала, нечего будет предложить в случае нового обвала доллара. В условиях беспрецедентной задолженности и исчерпания стимулов для привлечения капитала повышение процентных ставок, как при Рейгане, вызвало бы куда более серьезный внутренний спад, и за ним вряд ли последует восстановление и расцвет. Так что значительное повышение ставок процента лишь усилит, а не ослабит относительный спад американской экономики, который последует за падением доллара.

Следует также добавить, что во время падения доллара в конце 1970-х годов было мало жизнеспособных альтернатив американскому доллару как международной валюте, если таковые вообще имелись. Евро оставался в проекте, не став реальностью. Быстро укреплявшиеся немецкая марка и японская иена не обладали ни экономическим весом на международной арене, ни институциональной поддержкой у себя в стране, необходимой для того, чтобы стать важными средствами международных платежей и резервными валютами. Не имея иного места приложения, капитал, отвернувшийся от доллара, обращался главным образом к золоту. Но ни одна крупная капиталистическая держава не была заинтересована в возврате к металлическому денежному стандарту во время экономической стагнации в мире, особенно если учесть, какие рычаги дал бы возврат к золоту Советскому Союзу. Так что попытки США сохранить долларовый стандарт могли быть активно поддержаны всеми странами, игравшими важную роль в международном валютном регулировании.

В этом отношении сегодняшняя ситуация тоже решительно отличается от прошлой. Ведущие в экономическом отношении страны по-прежнему готовы сотрудничать с правительством США в деле сохранения долларового стандарта. Однако эта готовность имеет иные, менее благоприятные для Соединенных Штатов основания, чем в 1980-х годах. Как недавно , заявил бывший министр финансов Лоренс Саммерс (Lawrence Summers), США зависят от иностранных денег даже больше, чем от иностранных энергетических ресурсов.

Страны, которые держат в своих банках американскую валюту и ценные бумаги, в прямом смысле слова держат в своих руках процветание Соединенных Штатов. От такой перспективы американцам должно быть неуютно. Есть что-то странное в том, что величайшая в мире страна является и величайшим должником. Конечно, иностранные правительства и другие инвесторы, финансирующие разгульный рост расходов сверхдержав, не имеют намерения банкротить американскую экономику, внезапно сбросив имеющиеся у них доллары. Финансовый кризис, который последует за таким сбросом, нанесет серьезный ущерб их собственной экономике. Но, поскольку баланса военных средств устрашения времен холодной войны уже нет, Соединенные Штаты вряд ли согласятся на новый вариант взаимного разрушения, если его можно избежать[351].

И в самом деле, теперь Соединенным Штатам гораздо труднее разрешить новое «политическое равновесие на основе равного доступа к средствам устрашения» в свою пользу, чем в случае с СССР. Мы уже отмечали, что решающим преимуществом Соединенных Штатов в холодной войне было преимущество финансовое. А при новой конфронтации финансовая власть окажется не на стороне США: она будет направлена против них. И если злоупотребление США своими сеньоражными привилегиями снова приведет к обвалу доллара, у европейских и восточноазиатских правительств будет больше оснований, чем двадцать пять лет назад, предложить жизнеспособную альтернативу долларовому стандарту. Тем не менее не следует упускать из виду, что в этих делах правит инерция и свержение доллара необязательно приведет к тому, чтобы какая-то другая валюта заняла его место.

Вытеснение утвердившейся валюты может идти годами. Фунт стерлингов продолжал играть центральную роль в международных отношениях еще полстолетия после того, как американский ВВП в конце XIX века обогнал английский. Лишь со временем фунт потерял свой статус. Если Америка будет и дальше идти по пути расточительности, такая же судьба, скорее всего, постигнет и доллар. Хотя вряд ли какая-нибудь одна валюта, например евро, займет его место. Мир, скорее, будет двигаться к многовалютной резервной системе, основанной на долларе, евро и иене, а через какое-то время к ним может присоединиться и юань. Не исключено, что медленным, но уверенным уходом от доллара можно будет управлять. Но если Америка будет все так же пренебрежительно относиться к своей валюте, быстро начнется падение доллара и повышение процентных ставок[352].

Итак, администрация Буша, как и ее критики, вполне могла думать, что падающий доллар — это не проблема Соединенных Штатов, а скорее эффективное средство заставить врагов и друзей финансировать военные действия США и развитие американской экономики. На самом деле падающий доллар в 2000-х годах был проявлением гораздо более серьезного кризиса американской гегемонии, чем падающий доллар 1970-х. Вне зависимости от того, было это падение постепенным или резким, оно было проявлением — и фактором — сравнительной и абсолютной утраты Соединенными Штатами способности оставаться центром мировой политической экономии. Чтобы полностью оценить размеры и природу этой потери, мы должны обратиться теперь к тому, что было, возможно, величайшим провалом неоконсервативной империалистической программы: к провалу попыток помешать Китаю стать новым центром глобальной политической экономии.

Накануне 11 сентября Джон Миршеймер (John Mearsheimer) в своей книге «Трагедия великодержавной политики» (The Tragedy of Great Power Politics) — крупнейшем исследовании о международных отношениях США — дал свой прогноз и рецепт относительно влияния на мощь США экономического подъема Китая: «Китай пока еще отнюдь не имеет достаточно [экономических] сил, чтобы претендовать на региональную гегемонию. Так что Соединенным Штатам еще не поздно сделать что-нибудь для замедления подъема Китая. На самом деле действенные структурные императивы международной системы, возможно, заставят Соединенные Штаты в ближайшем будущем отказаться от политики “конструктивных договоренностей”. И в самом деле, есть признаки того, что новая администрация Буша сделала первые шаги в этом направлении»[353].

Но, завязнув в Ираке, администрация Буша была вынуждена скорее усилить политику «конструктивных договоренностей» с Китаем, чем отказаться от нее. В 2003 году по дороге на совещание Азиатско-Тихоокеанского экономического сообщества (АТЭС) в Бангкоке (и на обратном пути) Буш обошел стороной, в географическом и риторическом смысле, эту страну, которая некогда была в центре политики государственной безопасности его администрации[354]. Как заметила Financial Times, это «серьезная перемена для президента, который пришел к власти, усиленно отвергая клинтоновскую политику укрепления связей с Китаем, и уже в первые недели своего президентства назвал Китай стратегическим соперником Соединенных Штатов». По мере того как вопросы безопасности в Западной Азии становились все более значимыми для правительства США, разговоры о китайской угрозе уступали место укреплению связей с Пекином, которые стали даже более тесными, чем при Клинтоне. Поворот был столь решительным, что Белый дом начал утверждать: теперь отношения с Китаем лучше, чем при любой другой администрации, с тех пор как Никсон возобновил отношения с КНР[355].

Как мы постараемся показать ниже, в главе 10, Вашингтон никоим образом не оставил мысли и дальше сдерживать Китай посредством различных стратегий, включая своего рода политическую и военную «коалицию уравновешивания», за которую ратовал Миршеймер. Тем не менее, чем больше Соединенные Штаты втягивались в войну с терроризмом и попадали в зависимость от дешевого иностранного кредита и товаров, тем успешнее Китай привносил иной тип «структурного императива» в добавок к тем, что предвидел Миршеймер. Как заметил Кругман, когда американский министр финансов отправился в Пекин, чтобы просить о ревальвации юаня, и получил отказ, одна причина состояла в том, что активный торговый баланс Китая с США в основном нейтрализовался торговым дефицитом с другими странами. Но была и другая причина.

США теперь имеют очень мало рычагов влияния на Китай. Мистеру Бушу нужна помощь Китая в отношениях с Северной Кореей... Кроме того, покупка китайским центральным банком краткосрочных казначейских обязательств стала главным источником покрытия Соединенными Штатами своего торгового дефицита... Всего через четыре месяца после операции «Летный костюм» (имеется в виду выступление Джорджа Буша на палубе авианосца «Авраам Линкольн» 1 мая 2003 года, куда президент торжественно спустился из кабины противолодочного самолета «Викинг», одетый в элегантный летный костюм. Буш тогда объявил, что военные действия в Ираке в основном успешно завершены, а на рубке авианосца висел транспарант «Миссия выполнена!». — Прим. ред.) эта сверхдержава стала зависеть от тех, кого раньше притесняла. Миссия выполнена![356]

Более того, администрация Буша хорошо понимала всю опасность обложения китайского импорта пошлинами как способа продавить ревальвацию юаня, поскольку такой шаг вызовет ответную реакцию. Как часто повторял советник Буша по экономике Грег Мэнкив (Greg Mankiw), рабочие места в США сокращались в тех отраслях (машиностроение, оборудование для транспорта и полупроводники), где китайская конкуренция была слабой. Так что ревальвация юаня лишь заменит китайский импорт импортом других, более дорогих иностранных производителей. В результате инфляция в США только вырастет, страна будет и дальше терять свою конкурентоспособность и вместо увеличения числа рабочих мест произойдет их дальнейшее сокращение[357].

Общий эффект значительного экономического участия Китая и неудач Вашингтона в Западной Азии вскоре проявил себя не только во взаимоотношениях этих двух стран, но и в их отношениях с другими странами. Как писала The New York Times накануне совещания АТЭС в Бангкоке в 2003 году, политические деятели и влиятельные бизнесмены Азии считают, что гегемония США «постепенно, но неуклонно ослабевает, по мере того как азиатские страны все больше видят в Китае важную региональную силу». И хотя Соединенные Штаты оставались крупнейшим торговым партнером в регионе, эта роль все больше переходила к Китаю, который скоро стал крупным торговым партнером двух важнейших стратегических союзников США — Японии и Южной Кореи. Причем в регионе решительно изменилось политическое восприятие ситуации. Крупный сингапурский бизнесмен, который за год до того обвинял Китай в том, что, превратившись в мощную силу, он готов разрушить более слабые экономики Восточной Азии, осенью 2003 года рисовал совсем иную картину: «Все чувствуют, как Китай изо всех сил старается угодить, помочь, услужить своим соседям, в то время как Соединенные Штаты воспринимаются как страна, все более и более занятая собственной внешней политикой и всех загоняющая в это нужное ей русло»[358]. К 2006 году эта перемена восприятия реализовалась и в радикальном изменении геополитики.

Обеспечение безопасности в Юго-Восточной Азии последние пятьдесят лет во многом представляло собой возведение преград коммунистической экспансии Китая. Теперь лидеры Юго-Восточной Азии, которые традиционно считали Соединенные Штаты гарантом своей региональной безопасности, открыто говорят о необходимости укреплять отношения с Пекином[359].

Появились признаки ослабления влияния США и в культурной сфере, где их притягательность была особенно сильна: от голливудских фильмов до MTV. Не имея возможности поехать в США из-за сложностей с получением визы после 11 сентября, азиаты все чаще едут в Китай — и как студенты и как туристы. Культурный обмен идет в обоих направлениях: туристы, путешествующие по региону, — это в основном китайцы; азиаты все чаще пользуются растущими возможностями получить высшее образование в Китае, а китайские студенты, выходцы из среднего класса, которые не могут позволить себе дорогостоящее образование в Америке, отправляются в кампусы Юго-Восточной Азии[360].

Но особый подъем Китая отмечается в экономической сфере. В 2001-2004 годах на долю Китая приходилась треть общего увеличения мирового импорта, и он стал локомотивом всей Восточной Азии, а также играл важную роль в экономическом возрождении Японии[361]. Эта лидирующая роль экономики Китая стала еще одним «свидетельством того, что в Азии поднимается новая геополитическая сила».

За несколько лет Китай действительно стал внушительной экономической силой, набиравшей все больший политический вес в регионе, где у Соединенных Штатов не было соперников... Во многом новый статус Китая был предопределен тем, что он развивался как крупнейшая в мире торговая держава, а также был важным рынком для ориентированных на экспорт соседей. Однако эта внушительная сила имела и немаловажное политическое измерение: новые руководители в Пекине оказались готовы, отбросив старые разногласия, вступить в отношения с другими странами, отказавшись от политики запугивания соседей[362].

Выросло значение Китая (по сравнению со значением США) и за пределами восточноазиатского региона. В Южной Азии торговля с Индией выросла с 300 млн долларов в 1994 году до 20 млрд долларов в 2005-м, так что отношения между этими двумя странами «полностью изменились», и теперь мы видим беспримерные взаимные связи на правительственном и деловом уровнях[363]. Провал попытки Вашингтона усилить контроль над «мировой нефтяной трубой» в Западной Азии был особенно очевиден при подписании в октябре 2004 года большого соглашения по нефти между Пекином и Тегераном[364]. Нефть помогла Китаю продвинуться и дальше на юг, в Африку. В 2000 году Пекин добровольно отказался от 1,2 млрд долларов суверенного африканского долга, и в последующие пять лет торговля между Африкой и Китаем выросла с 10 млрд долларов более чем до 40 миллиардов. С каждым годом все больше китайских предпринимателей (в 2006 году их было в десять раз больше, чем в 2003-м) прибывает в Африку, чтобы инвестировать там, где западные компании не хотят делать бизнес, а тем временем китайское правительство оказывает им поддержку, позволяя избежать зависимости от Запада (правда, это не касается требования не признавать Тайвань). Так что африканские руководители в поисках торговых партнеров, помощи и политических союзников все больше смотрят на Восток, отказываясь от исторических связей с Европой и США[365]. Китай проложил пути и в Южную Америку. Если Буш посетил встречу АТЭС в Чили 2004 года лишь с кратким визитом, то Ху Цзиньтао провел две недели в Аргентине, Бразилии, Чили и на Кубе, объявив о новых инвестициях на сумму более 30 млрд долларов и подписал долгосрочные контракты на поставку в Китай жизненно важных сырьевых товаров. Особенно быстро политические дивиденды стали давать связи с Бразилией, где Лула да Силва неоднократно провозглашал идею «стратегического союза» с Пекином, а также с Венесуэлой, где Уго Чавес приветствовал растущие продажи нефти в Китай как средство для Венесуэлы уйти от зависимости от американского рынка[366].

К 2004 году Европейский союз и Китай были на пути к тому, чтобы стать крупнейшими торговыми партнерами. Помимо отношения друг к другу как к «стратегическим партнерам», частых встреч и государственных визитов эти все более тесные экономические связи дали толчок разговорам о появлении оси Китай—Европа. «Ось», может быть, слишком сильное слово; но если такой альянс действительно возник, то главным образом потому, что все воспринимают американскую финансовую и военную политику как серьезную угрозу безопасности и процветанию в мире. Как сказал один из сотрудников Европейской комиссии, «Соединенные Штаты безмолвствуют на переговорах ЕС и Китая не в смысле отсутствия давления, но в смысле нашего взаимного интереса к развитию многосторонности и обузданию Америки»[367].

Китай начал опережать Соединенные Штаты и в продвижении многосторонней либерализации торговли. На региональном уровне Китай успешно шел к интеграции со странами АСЕАН, одновременно устанавливая экономические связи с Японией, Южной Кореей и Индией. На мировой арене Китай объединился с Бразилией, Южной Африкой и Индией в атаке «большой двадцатки» на переговорах ВТО в Канкуне (2003 год), где собравшиеся выступили против двойных стандартов Севера. Против того, что Север, навязывая открытие рынков на Юге, сам остается яростным протекционистом, даже там, где Юг имеет несомненные преимущества. В этом отношении позиция Китая тоже решительно отличается от того, что делают Соединенные Штаты, отказываясь от многосторонних торговых переговоров в пользу двусторонних соглашений с целью разрушить альянс, сложившийся в Канкуне, или для того, чтобы получить поддержку в войне с терроризмом[368].

Как мы увидим в главе 9, только в 2006 году полный провал неоконсервативной империалистической программы стал общепризнанным фактом. Но уже в День независимости (4 июля) 2004 года журнал The New York Times противопоставлял Новому американскому веку неоконсерваторов возможный грядущий китайский век: «Американская экономика примерно в восемь раз превосходит объем экономики Китая... На душу населения американцы зарабатывают в 36 раз больше, чем китайцы. И на пути Китая еще невероятно много препятствий. Его банки могут рухнуть. Бедные и меньшинства могут взбунтоваться. Нахальный Тайвань и безумная Северная Корея могут довести до войны. США могут обложить налогом все, что Китай к нам везет. И все же ничто... кроме ядерного кошмара, надолго Китай не остановит. С 1978 года... [он] прошел путь от небытия (в международной торговле) до третьей по активности торговой страны, уступая США и Германии, но опережая Японию... 21 рецессия, депрессия, два биржевых краха и две мировые войны не могли остановить рост американской экономики в XX веке... Китай стоит перед перспективой такого же роста в XXI веке. И несмотря на то, что народ Китая в среднем не имеет такого благосостояния, как народ США, и на то, что Соединенные Штаты по-прежнему имеют немалую экономическую силу и являются ведущей страной в технологическом плане, Китай все же становится все более грозным конкурентом. Так что, если какая-нибудь страна потеснит США на мировом рынке, то это будет Китай»[369].

[338] P. Krugman, The Wastrel Son. The New York Times, May 18, 2004.

[339] P. Baker, U.S. Not Winning War in Iraq, Bush Says for the First Time. The Washington Post, December 20, 2006; Costs of Major U.S. Wars. CounterPunch, May 5, 2006.

[340] M. Wolf, A Very Dangerous Game. The Financial Times, September 30, 2003. Более подробно «тайный план» США рассмотрен у R. Н. Wade, The Invisible Hand of the American Empire. openDemocracy, March 13, 2003, and Frank (2005).

[341] The Disappearing Dollar. The Economist, December 2, 2004.

[342] См. также: Segal (2004); J. Kumagi and W. Sweet, East Asia Rising. IEEE Spectrum Online, October 19, 2004; W. J. Broad, U.S. Is Losing Its Dominance in the Sciences. The New York Times, May 3, 2004; E. Porter, Innovation and Disruption Still Going Hand in Hand. The New York Times, December 6, 2004; D. Baltimore, When Science Flees the U.S. The Los Angeles Times, November 29, 2004; T. Friedman, Fly Me to the Moon. The New York Times, December 5, 2004; K. Bradsher, Made in U.S., Shunned in China. The New York Times, November 18, 2005; P. G. Roberts, Another Grim Jobs Report. How Safe Is Your Job? CounterPunch, April 18, 2006; J. Perry and M. Walker, Europeans Appetite for Imports benefits Chin at the Expense of the U.S. The Wall Street Journal, September 11, 2006.

[343] L. Uchitelle, Increasingly, American-Made Doesn’t Mean in the U.S.A. The New York Times, March 19, 2004.

[344] J. Kynge and С Swann, U.S. Risks Paying High Price for Calls Over Currency Flexibility. The Financial Times, September26,2003. В период с июля 2001 года по март 2006-го евро вырос на 44% относительно доллара, но американский дефицит в еврозоне увеличился на 75%. С. Swann, Revaluation of the Renminbi Will Do Little to Reduce US Deficit. The Financial Times, March 28, 2006. В целом значительное снижение стоимости доллара в 2001-2004 годах не уменьшило торговый дефицит США, он достиг нового рекорда — 617,7 млрд долларов. Как видно на графике 3.2, дефицит платежного баланса США непрерывно рос с середины 1990-х, несмотря на укрепление доллара (как в 1995-2000 годах) или его ослабление (как в 2001-2004-м).

[345] М. Wolf, A Very Dangerous Game. The Financial Times, September 30, 2003.

[346] С. Denny, Trap a Dragon, Mr. Bush, and Lose an Election. The Guardian, November 3, 2003.

[347] M. Landler, Sidelined by U.S. and Asia, Singing the Euro Blues. The New York Times, December 12, 2004.

[348] Эта уверенность, как представляется, основана на представлении Чейни, как его передает Пол О’Нил (Paul O’Neill), будто «Рейган доказал, что дефициты ничего не значат». Цит. по: J. Cassidy, Taxing. The New Yorker, January 26, 2004.

[349] Изменение политики началось при Картере, но полностью совершилось только при Рейгане. См.: Arrighi (2003: 42-3, 63-67).

[350] М. Wolf, The World Has a Dangerous Hunger for American Assets. The Financial Times, December 8, 2004.

[351] Summers (2004).

[352] The Passing of the Buck? The Economist, December 2, 2004.

[353] Mearsheimer (2001: 402). Доводы Миршеймера перекликаются с утверждением Вулфовица, который еще в 1992 году заявлял, что цель внешней политики — «помешать всякой враждебной силе доминировать в регионе, имеющем громадные ресурсы, которые, будучи взяты под усиленный контроль, могут оказаться достаточными для превращения этой силы в глобальную». Цит. по: Johnson (2004: 85-86). Миршеймер снова повторил свои взгляды в интервью спустя восемь месяцев после 11 сентября. «Соединенные Штаты на все пойдут... чтобы сдержать Китай и подкосить его так же, как США подкосили имперскую Германию в Первой мировой войне, императорскую Японию во Второй мировой и Советский Союз во время холодной войны». В то же время он признавал, что «почти невозможно замедлить экономическое развитие Китая». Более эффективной стратегией, заявляет он, будет создание Соединенными Штатами политической и военной «коалиции уравновешивания», включающей Японию, Вьетнам, Корею, Индию и Россию. Соединенные Штаты тогда смогут поддерживать Россию в ее пограничных спорах с Китаем; а Японию — в споре с Китаем о морских транспортных путях или даже «начать войну от имени Тайваня». Kreisler (2002).

[354] «По первому наброску доклада (1992) Defense Policy Guidance, сделанному Полом Вулфовицем и Льюисом Либби (Lewis Libby), не было ясно, где с наибольшей вероятностью появится новый претендент на лидерство вместо Соединенных Штатов. Среди кандидатов были Европа, Япония и Китай. Но ко времени прихода в Белый дом администрации Буша сторонники доктрины превосходства признавали только одного возможного соперника США в обозримом будущем — Китай». Gershman (2002).

[355] J. Harding and P. Spiegel, Beijing Looms Large in the White House’s Defence Strategy. The Financial Times, October 17, 2003. См. также; R. Cohen, The Iraqi Silver Lining: Closer U.S.—China Ties. The International Herald Tribune, December 13, 2006.

[356] P. Krugman, The China Syndrome. The New York Times, September 5, 2003.

[357] Mr. Wen’s Red Carpet. The Economist, December 11, 2003.

[358] J. Perlez, Asian Leaders Find China a More Cordial Neighbor. The New York Times, October 18, 2003; With U.S. Busy, China Is Romping with Neighbors. The New York Times, December 3, 2003; P. Pan, China’s Improving Image Challenges U.S. in Asia. The Washington Post, November 15, 2003; G. Kessler, U.S., China Agree to Regular Talks. The Washington Post, April 8, 2005.

[359] D. Greenlees, Asean Hails the Benefits of Friendship with China. The International Herald Tribune, November 1, 2006.

[360] Times, November 18, 2004.

[361] The Passing of the Buck? The Economist, December 2, 2004. В 2004 году Китай, обойдя США, стал крупнейшим торговым партнером Японии за всю ее историю.

[362] Т. Marshall, China’s Stature Growing in Asia. The Los Angeles Times, December 8, 2003.

[363] A. Greenspan, When Giants Stop Scuffling and Start 7Yading. The International Herald Tribune, September 14, 2004; N. Vidyasagar, Meet India’s Future No 1 Bilateral Trade Partner. The Times of India, February 9, 2005; S. Sengupta and H. French, India and China Poised to Share Defining Moment. April 10, 2005; W. N. Dawar, Prepare Now for a Sino-Indian Trade Boom. The Financial Times, October 31, 2005.

[364] K. Afrasiabi, China Rocks the Geopolitical Boat. Asia Times Online, November 6, 2004.

[365] J. Murphy, Africa, China Forging Link. The Baltimore Sun, November 23, 2004; K. Leggett, Staking a Claim. The Wall Street Journal, March 29, 2005; E. Economy and K. Monaghan, The Perils of Beijing’s Africa Strategy. The International Herald 7Yibune, November 1, 2006; Africa and China. The Economist, November 3, 2006.

[366] L. Rohter, China Widens Economic Role in Latin America. The New York Times, November 20, 2004; J. Forero, China’s Oil Diplomacy in Latin America. The New York Times, March 1, 2005. См. также: R. Lapper, Latin America Quick to Dance to China’s Tune. The Financial Times, November 10, 2004.

[367] Shambaugh (2004).

[368] R. L. Smith and C. G. Сооре. The U.S. and Economic Stability in Asia. Asia Times Online, December 6, 2003; A. Kwa, The Post-Cancun Backlash and Seven Strategies to Keep the WTO off the Tracks. Focus on Trade № 95, November 2003; M. Vatikiotis and D. Murphy, Birth of a Trading Empire. Far Eastern Economic Review, March 20, 2003.

[369] Т. С. Fishman, The Chinese Century. The New York Times Magazine, July 4, 2004.