Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, оккупация Ирака не только не заложила оснований для второго американского века, но поколебала веру в военную мощь Соединенных Штатов, нанесла новый удар по центральному положению Соединенных Штатов и их валюты в мировой политической экономии и усилила тенденцию к выдвижению Китая как альтернативного Соединенным Штатам лидера в восточноазиатском регионе и за его пределами. Трудно даже вообразить более быстрый и полный провал неоконсервативной империалистической программы. Но если претензия администрации Буша на мировое превосходство, скорее всего, исторически провалится, станет одним из тех пузырей, которые характерны для терминального кризиса американской гегемонии, взрыв этого пузыря изменит, но полностью не уничтожит всемирно-исторические условия, которые породили проект «За новый американский век»[370]. Хотя Соединенные Штаты больше не являются гегемоном в том смысле, в котором мы использовали этот термин, они все же остаются ведущей в военном отношении мировой державой и сохраняют большое влияние на новое политическое равновесие на основе равного доступа к «средствам устрашения», что связывает их экономическую политику с экономической политикой их зарубежных соперников и финансистов. Теперь, чтобы определить, как будет использоваться эта оставшаяся сила в дальнейшем, мы должны обратиться к историческим процессам, лежащим в основе отношений между капитализмом и империализмом.

Глава 8. Территориальная логика исторического капитализма

«Слово “империализм” легко слетает с языка». Харви, подобно Джону А. Хобсону (John A. Hobson) за сто лет до него, замечает, что этот термин приобрел такое количество различных смыслов, что его необходимо прояснить, прежде чем употреблять при анализе (а не в полемике)[371]. В самом общем смысле это слово означает расширение и навязывание власти, авторитета и влияния одного государства на другие или на не имеющие государственности сообщества. Империализм в таком смысле бытовал долгое время и в самых разных формах. Но необходимо исследовать особый бренд империализма, который Харви называет капиталистическим империализмом или империализмом капиталистического сорта, чтобы понять, почему величайшая капиталистическая держава в мировой истории, Соединенные Штаты, создала военную машину беспрецедентной разрушительности и продемонстрировала явную склонность употреблять эту машину для претворения в жизнь самого амбициозного проекта — установления мирового господства.

Харви определяет капиталистический империализм как «внутренне противоречивый сплав» двух составляющих: «политики государства и империи» и «молекулярных процессов накопления капитала во времени и пространстве». Первый компонент — это «используемые государством (или несколькими государствами, объединенными во властный политический блок) политические, дипломатические и военные стратегии, употребляемые для защиты его интересов и достижения собственных целей в мире». Двигателем такой борьбы государства является «территориальная логика власти» — логика, согласно которой власть над территорией и находящимися на этой территории людскими и природными ресурсами составляет самую суть погони за властью вообще. Второй же компонент есть распространение экономической власти «по непрерывному пространству в направлении к некоторой территории или от нее... посредством обычного производства, торговли, коммерческой деятельности, движения капитала, перевода денег, миграции рабочей силы, распространения технологий, валютных спекуляций, потоков информации, культурных воздействий и т. д.». Движущей силой этих процессов выступает «капиталистическая логика власти» — логика, согласно которой владение экономическим капиталом составляет суть погони за властью[372].

При соединении этих составляющих возникает множество проблем, так что результат часто внутренне противоречив (то есть диалектичен). Ни одну из этих логик нельзя сводить к другой. Поэтому «трудно было бы понять смысл вьетнамской войны или вторжения в Ирак... исключительно с точки зрения непосредственных требований накопления капитала», поскольку вполне резонно утверждать, что «подобные предприятия скорее препятствуют, нежели способствуют накоплению капитала». Но точно так же «трудно понять общую территориальную стратегию сдерживания Советов Соединенными Штатами после Второй мировой войны — стратегию, подготовившую почву для американской интервенции во Вьетнам, — не признавая настоятельной необходимости (осознаваемой деловыми кругами Соединенных Штатов) сохранения как можно большей части мира открытой для накопления капитала через расширение торговли... и возможности иностранных инвестиций»[373].

Хотя территориальная и капиталистическая логика власти не сводимы одна к другой и иногда территориальная логика выходит на первый план, «отличие империализма капиталистического типа от других концепций империи заключается в том, что в нем преобладает капиталистическая логика». Если это так (рассуждаем дальше), то «каким образом территориальные логики власти с их стремлением просто закрепиться на определенной территории отвечают открытой динамике бесконечного накопления капитала?» И если гегемония в глобальной системе свойственна государству или совокупности государств, то «каким образом капиталистическая логика оказывается столь действенной, что может поддерживать гегемона?» Неужели стремление гегемонистских государств поддерживать непрерывную возможность бесконечного накопления капитала неизбежно провоцирует их распространять, расширять и усиливать свою военную и политическую власть настолько, что наконец появляется угроза тому самому их положению, которое эти государства пытаются поддержать? Не попали ли Соединенные Штаты при Джордже У. Буше в ту западню, о которой предупреждал Пол Кеннеди в 1987 году, указав, что перенапряжение всегда становилось ахиллесовой пятой гегемонистских государств и империй? И наконец: если США больше не обладают достаточными силой и ресурсами, чтобы управлять заметно выросшей мировой экономикой XXI века, то где и при каком политическом устройстве надо аккумулировать власть, чтобы занять их место, если допустить, что в мире все еще продолжается «бесконечное» накопление капитала?[374]

В поисках ответа на первый вопрос Харви оценивает принятие администрацией Буша проекта «За новый американский век» как очень рискованную попытку сохранить гегемонистское положение Соединенных Штатов в условиях беспрецедентной глобальной экономической интеграции, вызванной «бесконечным» накоплением капитала в конце XX века. Если бы Соединенные Штаты смогли установить дружественный режим в Ираке; затем сделать то же самое в Иране; усилить свое стратегическое присутствие в Средней Азии и, соответственно, установить американское господство над запасами нефти Каспийского бассейна, «то у них появилась бы надежда за счет контроля над глобальной нефтяной трубой поддерживать контроль над глобальной экономикой в следующие пятьдесят лет». А поскольку все экономические конкуренты Соединенных Штатов в Европе и в Восточной Азии очень сильно зависят от нефти из Западной Азии, что лучше может позволить Соединенным Штатам предотвратить конкуренцию и обеспечить свое гегемонистское положение, чем контроль над ценами, условиями и распределением основного экономического ресурса, от которого зависят конкуренты? И что может лучше позволить это сделать, чем использование одного из направлений силы, где США по-прежнему сохраняют неоспоримое преимущество, — военной мощи?[375]

Впрочем, даже если бы такая стратегия обеспечила военный успех, что само по себе очень сомнительно, этого было бы недостаточно для поддержания гегемонистского положения Соединенных Штатов. Так, накануне вторжения в Ирак Томас Фридман (Thomas Friedman) утверждал, что «нет ничего незаконного или безнравственного в американской обеспокоенности тем, что злонамеренный, страдающий манией величия диктатор получил безграничную власть над природными ресурсами, обеспечивающими промышленную базу всего мира». Но США следует действовать осмотрительно, пытаясь убедить мир в том, что они «защищают всеобщее право на экономическое выживание», а не удовлетворяют «собственные прихоти», что Соединенные Штаты «действуют на благо всей планеты, а не просто для того, чтобы удовлетворить растущие американские аппетиты... Если мы оккупируем Ирак и просто установим проамериканского диктатора для управления иракской бензоколонкой (как сделали в других арабских нефтяных государствах), то такая война будет безнравственной»[376].

Харви использует рассуждения Фридмана, чтобы показать различие (об этом мы уже говорили в главе 6) между гегемонией в грамшианском смысле этого слова и простым господством. Далее он отмечает, что за последние полстолетия Соединенные Штаты часто полагались на средства принуждения для подавления или ликвидации антагонистических групп и внутри страны, и — прежде всего — за границей. Но принуждение было «лишь частичным и подчас приводило к обратным результатам». Не менее важна была способность США к такой мобилизации международного согласия и сотрудничества, которая позволяла представить по меньшей мере правдоподобным утверждение, будто Вашингтон действовал в общих интересах даже тогда, когда на самом деле он преследовал узко американские интересы[377]. Оправдывая вторжение в Ирак, администрация Буша сделала все возможное, чтобы убедить мир, что США «действуют на благо всей планеты, а не просто ради удовлетворения (по выражению Фридмана) растущих американских аппетитов». Впрочем, за пределами США мало кто отнесся к этому заявлению серьезно. С самого начала проблема была не в том, что рассуждения об угрозе «оружия массового поражения» и о «связи между Ираком и “Аль-Каи-дой”» не вызывали доверия, а в том, что вторжение было вписано в более широкий политический проект господства Соединенных Штатов в мире, так что на первый план выходил вопрос о сохранении Соединенными Штатами власти еще на столетие, невзирая на интересы других претендентов на власть. Попытка осуществления этого плана в виде одностороннего решения о вторжении в Ирак «встретила дружный отпор... со стороны Франции, Германии, России и даже Китая». Эта внезапная геополитическая перегруппировка сил «позволила увидеть общие очертания евразийского властного блока, который, как давно предсказывал Халфорд Маккиндер, вполне может установить геополитическое господство над миром»[378].

В свете давних опасений Вашингтона относительно возможности действительного возникновения такого блока оккупация Ирака приобретает еще более широкое значение. Речь идет не только о попытке установить контроль над мировой нефтяной трубой и, следовательно, над мировой экономикой посредством господства на Ближнем Востоке. Оккупация создает мощный военный плацдарм Соединенных Штатов на евразийском континенте, который, при наличии союзников от Польши до Балкан, обеспечивает весьма важное геостратегическое положение, способное сорвать всякую консолидацию евразийской власти и стать очередным шагом в «бесконечном накоплении политической власти», которым всегда должно сопровождаться столь же бесконечное накопление капитала[379].

Именно эти далеко идущие планы заставляют говорить о «новом» империализме. Тем не менее, как отмечает Харви, «баланс сил, действующих согласно капиталистической логике, показывает, что развитие может пойти в разных направлениях»[380]. Взаимодействие этих сил с логикой территориальной экспансии станет предметом нашего рассмотрения в этой главе. Начну с того, что введу понятия «пространственное закрепление» и «накопление через изъятие», а затем при помощи этих понятий расскажу, как я понимаю исторический процесс развития капиталистического производства и территориальной экспансии, которые достигли кульминации — и своих пределов — в неосуществленном проекте построения всемирной американской империи.

Одной из наиболее важных особенностей исторического капитализма (которой, однако, часто пренебрегают теоретики) является «производство пространства». Этот процесс не только имеет решающее значение для выживания капитализма, особенно в условиях кризиса, как утверждал Анри Лефевр (Henri Lefebvre)[381]. Этот процесс был также важнейшим условием формирования и распространения в мире капитализма как исторической социальной системы. Теория «пространственно-временного закрепления» Харви, или, для краткости, «пространственного закрепления» применительно к кризисным тенденциям «бесконечного» накопления капитала, служит наиболее убедительным объяснением того, почему производство пространства имело такое большое значение для расширенного воспроизводства капитализма[382]. В «Новом империализме» при помощи этой теории Харви продемонстрировал связь между возникновением проекта «За новый американский век» и кризисом перенакопления 1970-1980-х годов, а также противоречия территориальной логики, лежащей в основе этого проекта, и капиталистической логики. Термин «закрепление» имеет двоякое значение: часть капитала буквально закрепляется на земле в определенном физическом виде на протяжении относительно большого периода времени (в зависимости от экономической и физической продолжительности его существования). Некоторые социальные расходы (например, государственное образование и система здравоохранения) также прикрепляются к территории и в обязательствах государства остаются географически привязанными. С другой стороны, пространственно-временное «закрепление» есть метафора своеобразного разрешения капиталистических кризисов через временную задержку и географическую экспансию[383].

Буквальное значение термина «закрепление» указывает на зависимость накопления капитала от существования особым образом организованной среды (например, портов, железных дорог, шоссе, аэропортов, кабельных сетей, систем оптоволоконной связи, трубопроводов, электрических сетей, водопровода и канализации, а также заводов, офисов, жилья, больниц и школ). Все это — закрепленный капитал, привязанный намертво к земле, в отличие от перемещаемых форм закрепленного капитала (например, судов, грузовиков, самолетов или машин). Только благодаря закреплению физической инфраструктуры в пространстве капитал во всех своих физически мобильных формах может действительно перемещаться в пространстве в поисках максимальной прибыли[384].

Метафорическое значение термина «закрепление», напротив, подчеркивает тенденцию капитала (при успешном его накоплении) постоянно сокращать или даже устранять пространственные барьеры (что Маркс назвал «упразднением пространства посредством времени»), тем самым невольно устраняя монополистические привилегии в привязке к местности вследствие усиления конкуренции в географическом пространстве. В результате действия этой тенденции капитал время от времени накапливается в размерах больших, чем может быть реинвестировано в производство и обмен товаров в рамках существующих территориальных систем. Этот избыток капитала выражается в запасах нераспроданных товаров, которые приносят только убыток, в бесполезных производственных мощностях и в такой ликвидности, которая не может быть реинвестирована с прибылью. Включение нового пространства в систему накопления «задерживает» следующий кризис перенакопления, поглощая эти излишки сначала через временную задержку, а затем и через пространственное расширение системы накопления. Поглощение через временную задержку связано с производством пространства, то есть с использованием избыточного капитала при открытии и обеспечении нового пространства необходимой материальной и социальной инфраструктурой. В свою очередь, при поглощении пространства через расширение избыточный капитал используется в новых производственных комбинациях, которые становятся прибыльными вследствие географического расширения системы накопления после того, как соответствующим образом произведено новое пространство[385].

Совокупный результат действия обеих тенденций, связанных с обоими значениями пространственного закрепления, есть возникновение географической разновидности процесса, названного Йозефом Шумпетером «созидательным разрушением» (об этом мы говорили в главе 3). По выражению Харви, «[таким образом]... капитализм постоянно стремится создать геополитический ландшафт для облегчения своей деятельности в определенный момент времени лишь для того, чтобы разрушить его и создать совершенно иной ландшафт в следующий момент времени, повинуясь бесконечному стремлению к бесконечному накоплению капитала. Такова история созидательного разрушения, вписанная в ландшафт действительной исторической географии накопления капитала»[386].

Собственно шумпетеровский перечень инноваций, подстегивающих процесс созидательного разрушения, включал изменения в пространственном устройстве торговли и производства. Но Шумпетер никогда не разъяснял связи между инновациями, изменяющими пространственное устройство торговли и производства, и остальными инновациями. Именно это делает Харви, подчеркивая взаимосвязь при производстве сверхприбыли (запускающей шумпетеровскую динамику) технологических и пространственных преимуществ. В этом процессе, как мы уже отмечали в главе 3, сверхприбыли («огромные премии», у Шумпетера), не соизмеримые с затратой сил и достающиеся незначительному меньшинству, играют двоякую роль. С одной стороны, они служат постоянным стимулом к обновлению, но также стимулируют активность подавляющего большинства бизнесменов, вступающих в эту область производства сверхприбыли и в тот процесс, который усиливает конкуренцию, не только уничтожающую сверхприбыль, но даже вызывающую большие потери за счет разрушения ранее существовавших производственных комбинаций. Харви рассматривает схожий процесс, но обращает внимание на то, что отдельные капиталисты могут получать сверхприбыль, не только переходя к более высоким технологиям, но и находя более подходящие территории: «Так что в конкурентной борьбе за сверхприбыль осуществляется выбор между сменой технологий или местоположения... В обоих случаях сверхприбыль, накапливаемая отдельными капиталистами, исчезает, как только другие капиталисты осваивают ту же технологию или переходят на столь же прибыльное место... Чем больше устраняются возможности извлечения сверхприбыли из местоположения, тем больше у отдельного капиталиста стимулов разрушить самую базу (сложившегося) равновесия путем изменения технологии... Конкуренция (таким образом) одновременно способствует сдвигу пространственных конфигураций производства, технологическим изменениям, реструктуризации отношений стоимости и временным сдвигам во всей динамике накопления. Пространственный аспект конкуренции служит изменчивой составляющей этого изменчивого сочетания сил»[387].

Пространственно-временные сдвиги во всей динамике накопления, поглощающие избыточный капитал, как правило, «представляют угрозу... для ценностей, уже закрепленных в пространстве (“вкопанных в землю”), но пока еще не реализованных». Следовательно, «огромные объемы капитала, территориально закрепленные, задерживают осуществление возможности пространственного закрепления где-то еще... Если капитал уходит, он оставляет после себя разорение и обесценение; примером может служить деиндустриализация в главных центрах капитализма в 1970-1980-х годах. Если же капитал не уходит или не может уйти, то перенакопленный капитал начинает обесцениваться вследствие начинающейся дефляции или депрессии[388].

В любом случае пространственное закрепление вызывает межрегиональные перемены и перенаправление потоков капитала. Перенаправление может происходить спокойно и ровно, но может приводить к тому, что Харви называет кризисами переключения[389]. Харви не поясняет, в чем именно заключаются эти кризисы. Его аргументы, однако, заставляют думать, что кризисы переключения — это тупиковые моменты, вызванные сопротивлением тем перемещениям (связанным с пространственно-временным закреплением), которые время от времени производят коренную ломку исторической географии капитализма. Отчасти такое сопротивление вызвано внутренне противоречивой логикой накопления капитала. По сути, «чем дальше развивается капитализм, — утверждает Харви, — тем больше он склонен уступать силам, ориентированным на географическую инертность».

Обращение капитала все больше заключается в неизменные физические и социальные инфраструктуры, в свое время созданные для поддержания определенных видов производства... процессов труда, механизмов распределения, моделей потребления и так далее. Все большие объемы закрепленного капитала... ограничивают ничем не сдерживаемую мобильность... создаются территориальные объединения (все более сильные и укрепленные) для консервации уже полученных привилегий, для поддержки уже произведенных инвестиций, для сохранения в неизменном виде достигнутого (на месте) компромисса, для того чтобы уберечься от холодных ветров пространственной конкуренции... Создание новых пространственных структур невозможно, потому что обесценивание этих инвестиций на региональном уровне не позволяет им свободно развиваться[390].

Силы географической инерции, однако, приводятся в движение сопротивлением не только экономическим изменениям, но и реальным или воображаемым политическим и социальным последствиям пространственного закрепления. Пример такого политического сопротивления Харви видит в Китае, считая его самым вероятным местом действенного пространственного закрепления продолжающегося кризиса перенакопления. Китай не только особенно быстро притягивает прямые иностранные инвестиции, но и его внутренний рынок растет быстрее остальных. Еще более впечатляющие перспективы, с точки зрения Харви, имеют инфраструктурные инвестиции: строительство новых линий метро, шоссе, железных дорог и совершенствование городских инфраструктур, которые «в целом намного больше тех, что были сделаны Соединенными Штатами в 1950-1960-х годах, и способны поглотить излишки капитала в течение нескольких лет»[391].

Это массовое производство, финансирование которого приводит к бюджетному дефициту, несет в себе риск крупного финансового кризиса китайского государства. Однако в надежде на то, что этого кризиса удастся избежать или, по крайней мере, пережить его без больших потерь, это пространственно-временное закрепление «имеет глобальные последствия не только для освоения перенакопленного капитала, но и для смещения баланса экономической и политической власти к Китаю... и, возможно, перевод азиатского региона (во главе с Китаем) в гораздо более выгодное конкурентное положение по сравнению с Соединенными Штатами». Вот почему США сопротивляются этому спокойному пространственному закреплению, хотя, казалось бы, этот процесс обеспечивает наилучшие перспективы для решения основного кризиса перенакопления[392]. Связь между пространственным закреплением и сдвигами гегемонии, таким образом, укрепляет «уловку 22», с которой всегда сталкиваются ведущие центры капиталистического развития. Неограниченное развитие новых регионов ведет к девальвации этих центров вследствие усиления международной конкуренции. Ограниченное развитие за пределами регионов сдерживает международную конкуренцию, но при этом закрывает возможности прибыльных инвестиций избыточного капитала и тем самым способствует внутренней девальвации[393].

Если центр, которому брошен конкурентный вызов, является также гегемонистским центром, то при любом исходе из указанных двух может произойти не только падение стоимости его активов, но и утрата его власти. К тому же появляется угроза социальной стабильности этого центра, потому что пространственное закрепление кризисов перенакопления всегда имеет социальное измерение, испытывающее на себе как положительное, так и отрицательное воздействие. Харви заимствовал это социальное измерение из «Философии права» Гегеля, где тот писал, что буржуазное общество, по-видимому, не способно при помощи внутренних механизмов решить проблемы социального неравенства и нестабильности, связанные с тенденцией к перенакоплению капитала на одном полюсе и его изъятию на другом. Таким образом, «зрелое» гражданское общество подталкивается к внешним решениям: за счет развития внешней торговли и колониальных или имперских практик[394]. В «Новом империализме» Харви дополняет это наблюдение утверждением Ханы Арендт (Hannah Arendt) о том, что «государство Гоббса представляет собой неустойчивую структуру и вынуждено обеспечивать себе все новые опоры извне; иначе оно быстро превратилось бы в бесцельный и бессмысленный хаос частных интересов, из которого и возникло»[395].

Харви считает, что утверждение Арендт в особенности применимо к Соединенным Штатам. В этом «совершенно необычайном мультикультурном иммигрантском обществе... безжалостная конкуренция индивидов... постоянно революционизирует социальную, экономическую и политическую жизнь... делая демократию хронически нестабильной». Поскольку в таком этически смешанном и весьма индивидуалистическом обществе было трудно достичь внутренней сплоченности, установилась традиция, которую Ричард Хофштадтер (Richard Hofstadter) в начале 1960-х назвал «паранойяльным стилем» американской политики; традиция, когда дяя политической сплоченности в обществе нужен страх перед неким «другим», чужаком (коммунизмом, социализмом, анархизмом, «подстрекателями извне», а дяя левых — перед заговорами капиталистов или государства)[396]. Иногда «вся страна кажется непокорной вплоть до неуправляемости». Несмотря на быстрое развитие экономики и исчезновение коммунистической угрозы после окончания холодной войны (или вследствие этого), 1990-е годы, с точки зрения Харви, стали именно таким временем, и Джордж Буш отчасти обязан своим успехом в 2000 году именно своему обещанию «предоставить надежные и жесткие моральные ориентиры вышедшему из-под контроля гражданскому обществу». Как бы то ни было, 11 сентября «стимулировало разрыв с беспутными девяностыми». В этом отношении война в Ираке не просто отвлекала внимание от внутренних трудностей: «она была прекрасной возможностью поновому оценить социальный порядок у себя в стране и заставить население повиноваться». И вновь «ненавистный враг стал главной силой для изгнания внутренних бесов и их приручения»[397].

Все эти наблюдения заставляют предположить, что пространственное закрепление ограничивается не только сопротивлением экономическому перемещению и связанной с ним геополитической перегруппировке сил, но также сопротивлением социальным изменениям. Закрепление капитала в виде портов, дорог, аэропортов, электросетей, систем водоснабжения и канализации, фабрик, жилых домов, больниц, школ и тому подобного создает не просто геополитический ландшафт, облегчающий накопление капитала. Создается особая человеческая среда социального взаимодействия и воспроизводства. И наоборот, метафорическое пространственное закрепление кризисов перенакопления не только обесценивает капитал, укорененный в земле, который становится ненужным вследствие создания нового геополитического ландшафта, разрушается и человеческая среда, которая коренилась в устаревшем ландшафте накопления капитала.

Как уже давно заметил Полани, говоря о кризисах перенакопления конца XIX — начала XX века, подобное разорение неизбежно приводит к «самозащите общества» как в прогрессивных, так и в реакционных политических формах, к мобилизации сил, стремящихся замедлить или полностью остановить перемещение экономической деятельности и политической власти в связи с пространственным закреплением[398]. Такая мобилизация подпитывает географическую инерцию, делая разрешение кризиса перенакопления еще более проблематичным. Тем не менее из этого тупика есть выход: использование финансовых средств для того, чтобы «спасти систему перенакопления при помощи кризисов девальвации на уязвимых территориях». Харви называет использование этих средств «зловещей и разрушительной стороной пространственно-временного закрепления проблемы перенакопления»[399]. Кратко рассмотрим, что для этого нужно.

Рассматривая вопрос об освоении избыточного капитала при создании нового пространства, Харви отмечает, что превращение нераспроданных товаров и неработающих производственных мощностей в инфраструктурные инвестиции в значительной степени зависит от финансовых и государственных институтов, которые выступают здесь посредниками: «Избыточный капитал в рубашках и ботинках нельзя прямо превратить в аэропорт или научно-исследовательский институт». Но государственные и финансовые институты могут производить кредит, сопоставимый с избыточным капиталом, запертым в производстве рубашек и ботинок, и предлагать желающим вложить его в аэропорты, научно-исследовательские институты или иные формы инфраструктурных инвестиций, вовлеченных в создание нового пространства. Государства также могут направлять избыточный капитал в производство нового пространства посредством дефицитного финансирования или направляя налоговые поступления в инфраструктурные инвестиции[400].

В реальном мире капитализма эта конструктивная функция частных и государственных финансов тесно сплетается со спекулятивными взлетами и падениями как на рынках земли и недвижимости, так и в государственном долге. Спекулятивные злоупотребления, выводя капитал из торговли и производства, в итоге приводят к его обесцениванию. Тем не менее ограничение спекуляций имело бы с точки зрения капитализма «столь же пагубные последствия»: произошло бы сдерживание трансформации пространственной структуры организованной среды, и создание материального ландшафта, необходимого для будущего накопления, стало бы проблематичным... Необузданная спекуляция и неумеренное присвоение, которые дорого обходятся капиталу и изматывают рабочую силу, производят тот хаотический фермент, из которого могут вырасти новые пространственные структуры[401].

Пока спекулятивные злоупотребления способствуют, а не препятствуют возникновению новых пространственных конфигураций, позволяющих торговле и производству расширяться дальше, чем они могли бы расшириться при вытесняемых конфигурациях, они представляют собой «необходимое зло», в целом являясь игрой с положительным результатом.

Вот как оправдывала официальная риторика спекулятивные злоупотребления и «иррациональное изобилие» 1990-х: беспрепятственная мобильность капитала в пространстве в конечном итоге приведет к расширенному воспроизводству глобальной экономики, в том числе самых уязвимых ее составляющих. Однако за этой официальной риторикой стоит более разрушительная реальность игры с отрицательным результатом, которая на самом деле препятствовала возникновению новых пространственных структур.

Как война есть дипломатия иными средствами, так и интервенция финансового капитала при поддержке государства зачастую становится накоплением капитала другими средствами. Нечестивый союз государства с грабительским финансовым капиталом превращается во взрывчатую смесь «хищнического капитализма» с переходом к людоедским практикам и вынужденным девальвациям, якобы необходимым для достижения гармоничного глобального развития[402].

[370] Предполагалось, что Ирак продемонстрирует новую мировую силу США: на деле он вполне может стать предвестником падения США... Как только пузырь власти Америки наколется в глобальном контексте, уже развивающемся в других направлениях, он станет выпускать воздух гораздо быстрее, чем можно было вообразить. М. Jacques, The Disastrous Foreign Policies of the US Have Left it More Isolated than Ever, and China Is Standing By to Take Over. The Guardian, March 28, 2006. Сорос (2004) считал пузырем неоконсервативную претензию на мировое господство еще задолго до того, как она была развенчана.

[371] Harvey (2003: 26). О классическом определении империализма, данном Хобсоном, и о его пользе при анализе различных (часто противоположных) значений, которые этот термин приобрел исторически, см.: Arrighi (1983).

[372] Harvey (2003: 26-27). Харви воспользовался выдвинутым мной разграничением капиталистической и территориальной логики власти. Arrighi (1994: 33-34). Однако он пользуется этим разделением по-своему: по Харви, территориальная логика имеет дело с государственной политикой, в то время как капиталистическая логика связана с политикой производства, обмена и накопления. В моем же понимании, напротив, обе логики относятся в первую очередь к государственной политике. Больше того, Харви, кажется, полагает, что все рыночные процессы (включая торговлю, коммерцию, миграцию рабочей силы, распространение технологий, потоки информации и тому подобное) приводятся в движение капиталистической логикой. Я такого предположения не делал. Как я постараюсь показать ниже, эти различные подходы привели к несовпадению моих взглядов на историю отношений капитализма и империализма с взглядами Харви.

[373] Harvey (2003: 29-30).

[374] Harvey (2003: 33-35); Kennedy (1987).

[375] Harvey (2003: 24-32, 75-78).

[376] Цит. по: Harvey (2003: 24).

[377] Harvey (2003: 39-40).

[378] Harvey (2003: 84-85). О современном значении геополитического мышления Маккиндера см. также: Kennedy (2004).

[379] Harvey (2003: 85).

[380] Harvey (2003: 86).

[381] Lefebvre (1976).

[382] Harvey (1982), а также эссе, собранные в Harvey (2001).

[383] Harvey (2003: 115).

[384] Harvey (2003: 99-100).

[385] Harvey (2003: 98-99, 109-112).

[386] Harvey (2003: 101).

[387] Harvey (1982: 390-393; 2003: 96-98). Mutatis mutandis, соображения Харви относительно отношений между технологическими нововведениями и борьбой за территориальные преимущества можно распространить также на производственные инновации.

[388] Harvey (2003: 116).

[389] Harvey (2003: 121-123; 1982: 428-429).

[390] Harvey (1982: 428-429).

[391] Harvey (2003: 123).

[392] Harvey (2003: 123-124).

[393] Harvey (1982: 435).

[394] Hegel (1967: 149-152); Harvey (2001: ch. 14; 1982: 414-415).

[395] Arendt (1966: 142).

[396] Harvey (2003: 15-16, 49); Hofstadter (1996). Хофштадтер ввел понятие паранойяльного стиля американской политики, когда радикальные правые сумели на съезде Республиканской партии (1964) выдвинуть кандидатом в президенты Барри Голдуотера. По замечанию Кругмана, сегодня эти правые контролируют Конгресс и Белый дом, так что «политическая паранойя... стала основным направлением в политике». The Paranoid Style. The New York Times, October 9, 2006.

[397] Harvey (2003: 16-17).

[398] Полани не говорит ни о пространственных закреплениях, ни о кризисах перенакопления. Тем не менее, подчеркивая оппозицию «существование vs улучшение», он передает ту же идею фундаментального противоречия между стремлением капитала бесконечно трансформировать географический ландшафт, с одной стороны, и стремлением общин, включенных в эти ландшафты, сопротивляться этим трансформациям — с другой. Polanyi (1957: ch. 3).

[399] Harvey (2003: 134-135).

[400] Harvey (2003: 113; 1982: 404).

[401] Harvey (1982: 398); см. также: Harvey (2003: 131-132).

[402] Harvey (2003: 136).