Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

^{Источник: Washington Post — ABC News Poll.}

Судя по графику, большая часть политического капитала Буша заработана не им самим, но получена 11 сентября в подарок от Бен Ладена. К тому же, несмотря на резкое, но кратковременное улучшение показателей после вторжения в Ирак в марте 2003 года, ко времени перевыборов в 2004 году он этот подарок уже промотал и теперь живет непонятно чем. Еще четыре года достались ему не только в связи с отсутствием у конкурентов-де-мократов каких-нибудь предложений о том, как же справиться с тем беспорядком, который Буш создал. Особую роль сыграла прославленная изобретательность его советника Карла Роува (Karl Rove), выдвинувшего идею, что войну с терроризмом лучше вести вне США, а не у себя дома, и что, если террористов не разбить в Ираке, они появятся на улицах Сан-Франциско и Де-Мойна. Этот аргумент, хоть он и «опять до смерти напугал американцев» и позволил переизбрать Буша, едва ли был убедительным для иракцев, которым навязанный США хаос сократил или отнял жизнь. Не убедил он и другие страны, которые почувствовали опасность жесткого и необдуманного распространения Соединенными Штатами угроз, защитником от которых они себя провозглашали. Но даже американцев нельзя было дурачить все время, как не мог хитроумный Карл Роув бесконечно справляться со сложностью замысла исторического процесса, так что — как показывает график 5 — вскоре после второй инаугурации Буша возобновилось неуклонное истощение его политического капитала.

Решающим моментом стало разорение Луизианы ураганом Катрина в сентябре 2005 года. «Если 11 сентября — это первая серия фильма под названием “Правление администрации Буша”, — писал Томас Фридман, — то Катрина — вторая. Если 11 сентября было ударом в спину, то Катрина ударила в лицо»[468]. «Вопреки утверждениям Буша и Рамсфельда, что эта трагедия не имеет ничего общего с Ираком, — замечает Майк Девис (Mike Davis), — отсутствие более трети национальных гвардейцев Луизианы и большей части тяжелой техники с самого начала мешало успеху спасательных операций и операций по оказанию помощи... Как с горечью констатировал прихожанин разрушенной церкви Св. Бернарда в разговоре с корреспондентом Times-Picayune, “помощь из Канады прибыла раньше, чем американская армия”»[469]. И вопреки заявлению Буша, что никто не мог предсказать пролом в дамбах Нового Орлеана, Катрина, по словам Симона Шамы (Simon Schama), «была самой предсказуемой катастрофой в современной истории Америки».

На выборах [2004 года] Джордж Буш-младший просил американцев голосовать за него как за человека, который лучше всех исполнит наиглавнейшее обязательство правительства: справедливую и неусыпную защиту своих граждан. Теперь это ложное заявление обратилось против него — не в Багдаде, но в затопленных графствах Луизианы[470].

На самом деле Ирак и Луизиана были двумя сторонами одной медали для страны, которая в течение четверти века формировала стойкую веру в чудодейственные силы высоких технологий и в чудодейственные силы саморегулирующихся рынков. Войдя в Ирак под лозунгом «Шок и трепет», что означало «демонстрировать такую силу, какой не видывали на земле», пишет Поли Тойнби (Polly Toynbee), Соединенным Штатам затем пришлось испытать другой шок.

Это шок от осознания, что... Америка теперь выглядит эдаким жутким динозавром-роботом, топающим по земле, гигантским заводным солдатиком с потрясающими наворотами и дисплеем, но не имеющим силы и пустым внутри... Ирак показал, что мудреные ракеты, высокотехнологичные приемчики и солдаты, получающие команды прямо в шлем с электронных пультов в Южном округе в Тампе, — все это практически бесполезно. И теперь, когда Белый дом в смятении смотрит в лицо своему поражению, повсюду вспоминают уроки, которые преподали этому Левиафану вьетконговцы на велосипедах... Когда Соединенные Штаты обнаружили, что сила сломить государство бесполезна без силы его воссоздать, страх и трепет кончились. Но понадобилась Катрина, чтобы увидеть пустоту под панцирем Соединенных Штатов. Неудивительно, что не смогла управлять Ираком держава, которая так плохо управляется у себя дома. Да и на что хорошее способно государство, где половина избирателей не доверяют правительству? Великая катастрофа Луизианы показала страну, которая вовсе и не страна, но отдельные, распыленные индивидуумы, ведущие параллельную жизнь как можно дальше друг от друга, у которых нет ничего общего, кроме идеи верности флагу[471].

Теперь нам следует вернуться к утверждению Арендт, что «государство Гоббса представляет собой неустойчивую структуру и вынуждено находить для себя все новые опоры извне, чтобы быстро не превратиться в бесцельный и бессмысленный хаос частных интересов, из которого оно возникло». Но именно поэтому, по мере того как стирается память о Катрине, страх американцев перед дальнейшими бедствиями, которые Буш может навлечь на американский флаг, начинает превосходить страх перед террористами, которые могут объявиться на улицах Сан-Франциско и Де-Мойна, что ведет к дальнейшему сокращению политического капитала Буша. В своем самом откровенном высказывании о стоимости иракской войны в марте 2006 года Буш с неохотой признал: «Я бы сказал, что я трачу на эту войну свой [политический] капитал»[472]. К промежуточным выборам 2006 года он был уже по уши в долгах; демократы победили на выборах в обе палаты Конгресса; все оставшиеся неоконсерваторы в правительстве, кроме Чейни, были отправлены в отставку; и были отставлены все мечты о Новом американском веке — пришлось сконцентрироваться на мерах борьбы со стихийными бедствиями.

«История армии всего нагляднее подтверждает правильность воззрения на связь производительных сил и общественных отношений, — писал Маркс Энгельсу 25 сентября 1857 года. — Вообще армия играет важную роль в экономическом развитии. Например, в Древнем мире salaire (система оплаты) труда впервые появилась именно в армии. Здесь же впервые в крупном масштабе применяются машины. И даже особая ценность металлов и употребление их в качестве денег первоначально, по-видимому, была основана на их военном значении. В армиях же было впервые осуществлено и разделение труда внутри одной отрасли производства. Кроме того, в истории армии с поразительной ясностью резюмируется вся история гражданского общества. Если у тебя будет как-нибудь время, ты должен разработать данный вопрос с этой точки зрения»[473].

Буде Энгельс нашел время, он сумел бы продемонстрировать верность своих и Маркса взглядов на связь производительных сил и общественных отношений, но только при условии включения в производительные силы производства защиты. Важнее то, что он, по всей видимости, почувствовал бы необходимость заняться вопросом об отношениях между капитализмом, индустриализмом и милитаризмом, вопросом, который имплицитно был поднят Адамом Смитом, заметившим, что высокая стоимость современных военных действий дает богатым народам военное преимущество над бедными народами. В главе 3 мы задавались вот каким вопросом: при той преимущественной роли, какую промышленность, внешняя торговля и навигация играли в европейском пути развития капитализма — сравнительно с «естественным» путем Адама Смита с его рыночной основой, — не станут ли капитализм, индустриализм и милитаризм усиливать друг друга посредством положительной обратной связи, обогащаясь и укрепляясь за счет остального мира? А если да, то каковы пределы этого обогащения и усиления?

Захватывающий рассказ Уильяма Макнила о погоне за властью на путях европейского развития наряду с анализом, предложенным в этой и предыдущих двух главах, позволяют сделать несколько замечаний и ответить на поставленные вопросы. Первое замечание состоит в том, что коммерциализация войны и непрерывная гонка вооружений были характерной чертой западного пути развития капиталистического производства от самого его начала в итальянских городах-государствах до кульминации — провала плана установления мирового господства Соединенных Штатов. Так называемый военный кейнсианизм — когда за счет военных расходов повышаются доходы граждан производящего эти расходы государства, повышая таким образом налоговые поступления и возможность финансировать новые военные расходы, — не является изобретением XX века, как не новы и финансовый капитал, и транснациональные предприятия. Развивая систему наемного труда в деле ведения войны и строительства государства, уже итальянские города-государства практиковали своего рода маломасштабный военный кейнсианизм, обращавший часть их расходов на защиту в доходы, так что войны становились самоокупаемыми.

В богатых итальянских городах было достаточно денег, чтобы граждане, заплатив налоги, могли использовать наемников. Затем наемные солдаты возвращали эти деньги в оборот просто тем фактом, что тратили их. Таким образом они участвовали в рыночном обмене (и способствовали ему), в результате чего эти города в первую очередь коммерциализировали ведение войны. Складывающаяся система имела тенденцию превращаться в самообеспечивающуюся[474].

Но в действительности система превращалась в самообеспечивающуюся только при условии, что военные расходы приносили доход, превышавший сумму потраченных на них налогов. Из этого мы делаем второй вывод: в европейской системе активизация этого условия в некоторых государствах была возможна только при одновременном действии двух механизмов. Во-первых, механизма установления баланса сил, который позволял ведущим капиталистическим государствам определенной эпохи употреблять вырученное от межгосударственной конкуренции и таким образом реально заставлять войны оплачивать себя. Второй механизм — это систематическое расширение своих границ, что имело двойную функцию: непрерывно актуализировало конкуренцию европейских государств в деле изобретения все более совершенных орудий и техник войны и в то же время позволяло забирать у остального мира ресурсы, необходимые для расширения торговли, и увеличивать налоговые поступления. Как обобщенно описывает этот процесс Макнил, имея в виду конкретные полтора столетия перед промышленной революцией, «в рамках Западной Европы одна усовершенствованная современная армия могла потеснить своих соперников. В результате баланс сил нарушался только временно и только локально, с чем вполне могла справиться дипломатия. С приближением к границам европейского радиуса действия, однако, это выливалось в систематическую экспансию — будь то Индия, Сибирь или Америка. Расширение границ поддерживалось расширением торговой сети, увеличивало облагаемое налогом богатство Европы, а также делало менее обременительным содержание армий (что в ином случае было бы более чувствительным для европейцев). Таким образом, Европа вступила в саморазворачивающийся цикл, когда ее военные структуры поддерживали экономическую и политическую экспансию за счет других народов и государств и сами военные структуры этой экспансией поддерживались[475].

Третье наблюдение состоит в том, что этот саморазворачивающийся цикл был одновременно и причиной, и следствием двух отдельных нововведений в области защиты. Первое, как заметил Маркс в письме к Энгельсу, касалось технического разделения труда в армии. Вновь открыв и усовершенствовав давно забытые римские военные техники, Мориц фон Нассау в начале XVII века реорганизовал голландскую армию так же, как двумя столетиями позднее реорганизовал американскую промышленность Фредерик Уинслоу Тейлор: на основе научного менеджмента. Он изменил технику осады, повысил эффективность военных действий (а именно — сократив потери) и укрепил дисциплину в армии. Он стандартизировал строевой шаг, ружейные приемы и приемы ведения огня, а также ввел регулярное обучение солдат. Он разделил армию на более мелкие тактические единицы, повысил количество офицеров младшего и высшего командного состава, а также усовершенствовал способы подачи команд.

За счет этого армия оформилась как единый организм с центральной нервной системой, способный чутко реагировать на непредвиденные обстоятельства и давать на них более или менее разумный ответ. Каждое движение армии стало более четким и быстрым. Теперь стали предсказуемыми движения и действия отдельных солдат и передвижения батальонов на поле боя. Хорошо обученное боевое соединение, каждое действие которого было оправданно, могло теперь увеличить плотность огня, направленного на противника. Теперь уже мало что значили ловкость и решительность отдельного солдата. Доблесть и личное мужество почти перестали иметь значение ввиду появления общеармейской системы действий... И войска, обученные по системе Морица, автоматически демонстрировали большую эффективность в бою[476].

Второй тип нововведений соответствует тому, что Маркс назвал применением «машин в крупном масштабе». Как мы уже упоминали в главе 8, Макнил среди прочего приписывает решающее значение для британской экономики во время наполеоновских войн усовершенствованию парового двигателя и таким эпохальным нововведениям, как железные дороги и корабли, которые просто не могли появиться, если бы не потребность военного времени в металлургической промышленности. В этом смысле промышленная революция в действительно важных секторах — то есть в производстве средств производства — была в основном побочным продуктом европейской гонки вооружений. И очень скоро применение продуктов и процессов современной промышленности в целях ведения войны — что Макнил называет «индустриализацией войны» — чрезвычайно стимулировало гонку вооружений.

Индустриализация войны по-настоящему началась в 1840-е годы, когда во французском флоте появились броненосцы, на которых были установлены крупнокалиберные пушки, и деревянные военные корабли безнадежно устарели. По мере того как французы строили все более совершенные броненосцы, британцам ничего не оставалось, как пойти тем же путем. Когда же присоединились и другие государства, новая гонка вооружений развернулась с невиданной силой, и ее уже не могли контролировать ни Великобритания, ни Франция.

Поворотным пунктом стала Крымская война (1854-1856).

В середине века по всей Европе производство оружия еще оставалось кустарно-ремесленным, как и другие отрасли капиталистического товарного производства. Но в 1855-1870 годах под влиянием Крымской войны эти методы были вытеснены тем, что тогда называли американской системой производства. Главным здесь было применение автоматических и полуавтоматических фрезерных станков для нарезания взаимозаменяемых деталей нужной формы. Эти станки были дорогими и неэкономичными в отношении исходного материала: «Но если было нужно много ружей (или пушек), автоматизация окупалась многократно за счет экономичного массового производства». Британское правительство и бельгийские оружейники первыми стали импортировать американские станки; к 1870 году к ним присоединились Австрия, Франция, Пруссия, Россия, Испания, Дания, Швеция, Турция и даже Египет. В результате межгосударственная конкуренция в поставке стрелкового оружия освободилась от пут ремесленного производства; теперь можно было перевооружить целые армии уже не за десятилетия, а всего лишь за годы; и это ускорение само по себе стало фактором непрерывного совершенствования стрелкового оружия[477].

Одновременно фактором гонки вооружений стало широкомасштабное частное предпринимательство. Главным изобретением, сделанным под влиянием Крымской войны, стало открытие бессемеровского процесса производства стали, что покончило со старыми методами отливки орудий. В противоположность тому, что происходило в производстве малокалиберного стрелкового вооружения, где государственные арсеналы возглавили изменения в трудовом процессе и конструировании производимого вооружения, сосредоточив производство в своих руках и вытесняя мелкий частный бизнес, в производстве тяжелой артиллерии введение новых методов и материалов осуществлялось большими частными предприятиями, и теперь в их руки перешла та деятельность, которая раньше была сосредоточена в государственных арсеналах.

Таким образом, всемирный индустриализованный бизнес по производству вооружения появился в 1860-е годы. Даже передовым в техническом отношении правительственным арсеналам, как французский, британский и прусский, теперь постоянно бросали вызов частные производители, охотно демонстрировавшие, чем их продукт превосходит то, что выпускается государством. Так что к соперничеству наций добавилась коммерческая конкуренция, ускоряя совершенствование артиллерийских орудий[478].

Крымская война ускорила создание государственных систем железных дорог по всей континентальной Европе. Эта война продемонстрировала, что установка паровых двигателей на судах усиливает преимущества флота сравнительно с сухопутными войсками. Если из Франция и Англии войска и поставки для армии по морю доходили до Крыма за три недели, то русские войска и поставки из Москвы нередко добирались до фронта три месяца. Кроме того, из-за блокады англичан русские не могли получать по морю оружие, как не могли экспортировать зерно и другие товары в оплату поставок по импорту, пусть даже они шли сухопутным путем. Так что строительство в стране надежной системы железных дорог стало неотъемлемой частью военно-государственной деятельности не только в России, но также в Центральной и Южной Европе, и постепенно стало истинной манией европейских правительств. В 1850-1870 годах в Европе было проложено 50 тысяч миль новых дорог, а за все время до того — только 15 тысяч. Развитие железных дорог в Европе, в свою очередь, стало важнейшим, по сути, единственным, фактором сокращения промышленного разрыва между Великобританией и континентальными европейскими государствами[479].

Индустриализация войны дала новый могучий импульс са-моразворачивающемуся циклу, при котором европейский милитаризм поддерживал экономическую и политическую экспансию за счет других стран и народов и сам ею поддерживался. По мере того как пароходы и железные дороги уничтожали естественные географические препятствия и сокращали расстояния, «в одной части света, а потом в следующей становился очевидным вопиющий разрыв военных возможностей европейцев и местного населения». Вновь обретенная «почти что монополия на стратегические коммуникации и транспортировку вкупе с быстроразвивающимся вооружением всегда намного превосходили то, что имели в своем распоряжении местные воины», и имперская экспансия становилась «столь же легкой и дешевой для европейцев, сколь катастрофической она была для азиатов, африканцев и жителей Океании»[480].

Четвертое наблюдение, касающееся связи капитализма, индустриализма и милитаризма, состоит в том, что для обеспечения военного преимущества необходимо контролировать мировую ликвидность. В этом отношении шумпетеровские капиталисты действуют удачнее, чем мелкие предприниматели. Так, большое количество ликвидности, скопившейся у британцев или прошедшей через их руки в XIX веке, было действенным инструментом в конкурентной борьбе не только на товарных рынках, но и в гонке вооружений. С середины 1840-х и до конца 1860-х самые важные технологические прорывы в строительстве военных кораблей делала Франция. Однако для внедрения этих новшеств на флоте Великобритания выделяла несравнимо больше средств, чем Франция, так что «королевский флот сравнительно легко догонял французский по техническим характеристикам и превосходил его количественно всякий раз, как французы вносили изменения в конкурентную базу»[481]. Эта модель гонки вооружений XIX века впервые и с величайшим успехом была применена капиталистической диаспорой генуэзцев за три столетия до того (о чем мы уже писали в главе 8), когда они в полной мере воспользовались тем, что совершили их иберийские партнеры, открывшие для европейцев новые торговые пути и континенты. Эта модель снова была задействована в соревновании Соединенных Штатов с СССР во время холодной войны. Важнейшим технологическим нововведением этого периода был запуск Советами спутника в октябре 1957 года, однако это достижение решительно померкло в тени космической программы, начатой США в 1961 году, программы, получившей колоссальное финансирование, какое было совершенно недоступно для СССР.

Итак, конкурентная борьба между странами за контроль над мировыми ресурсами была неотъемлемой составляющей капиталистической конкуренции как движущей силы «бесконечного» накопления власти и капитала на путях европейского развития. А гонка вооружений стала главным источником бесконечных инноваций, непрерывно порождавших все новые и все более маштабные пространственные конфигурации торговли и производства, сменявшие устаревающие. При этом особый капиталистический характер европейского пути развития определялся тем, что контроль над мировыми финансовыми ресурсами был решающим преимуществом в борьбе за все прочие ресурсы. И хотя индустриализм с самого начала был неотделим от этого пути развития, сама промышленная революция была «промежуточной», а не «независимой» переменной: результатом двух или трех столетий взаимодействия финансового капитализма, милитаризма и империализма, проверившим действенность этой смеси. Больше того, как только индустриализация стала главным определяющим фактором военной мощи, положительная обратная связь обогащения и усиления на европейском пути развития начала истощаться. Борьба европейцев за территории, необходимая для создания и поддержания конкурентоспособных военно-промышленных комплексов, вышла из-под контроля и открыла путь «восстанию против Запада» первой половины XX века, отчего территориальная экспансия стала гораздо дороже, а доходы от нее сократились. Одновременно произошедшие перемены спровоцировали перенос средоточия власти дальше на запад и на восток по направлению к двум огромным государствам, которые уже приобрели достаточно территории, чтобы создать и поддерживать конкурентоспособные военно-промышленные комплексы. В результате необратимо изменилась структура глобализованной европейской системы, описанной Дейо в приведенном в начале этой главы отрывке.

В рамках этой новой системы мировой военный потенциал приобрел вид эффективной двухполярности (США и СССР), но гонка вооружений продолжалась с удвоенной силой под действием политики устрашения, а не равновесия. Как пишет Макнил, «с появлением атомного оружия разрушительность вооружения, создаваемого людьми, достигла нового, самоубийственного уровня, в немыслимой степени превосходя все, что было известно раньше». Причем разрушительная сила новых вооружений еще возросла, когда после 1957 года были установлены сотни межконтинентальных ракет, так что Соединенные Штаты и СССР могли уничтожить друг друга буквально в считаные минуты. Подписание в 1972 году Договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ) сроком на пять лет позволило установить политическое равновесие между двумя сверхдержавами на основе равного доступа к «средствам устрашения», но не остановило гонки вооружений. Теперь гонка шла «в тех видах оружия, которые не были упомянуты в договоре, поскольку их еще не существовало на момент его подписания»[482].

В научных разработках новых систем вооружения — даже больше, чем при индустриализации войны, — сверхдержава, располагающая большими финансовыми ресурсами в глобальном масштабе, может обратить политическое равновесие на основе равного доступа к «средствам устрашения» к своей выгоде, расширяя эти разработки (или грозя их расширить) до такой степени, которая просто невозможна для другой сверхдержавы. Именно это проделали Соединенные Штаты в 1980-х годах, так что СССР обанкротился, а тенденция к централизации мирового военного потенциала достигла предела. Но если обращение богатства Америки в источник власти было сравнительно легким делом, то обращение воспоследовавшей почти полной монополии на мировой военный потенциал в источник обогащения было гораздо большей проблемой.

Для анализа связи богатства и власти нам будет полезнее воспользоваться не представлением Смита (об ограничении власти, приносимой богатством, покупательной способностью), а первоначальным представлением Гоббса (которое приводит и Смит, не воздавая, впрочем, ему должного). Замечание Гоббса, о котором здесь идет речь, в его труде следует за наблюдением: «Иметь слуг есть могущество, иметь друзей есть могущество, ибо все это означает объединенные силы». Из чего выводится следующая максима: «Богатство, соединенное с щедростью, также является могуществом, ибо оно дает друзей и слуг; без щедрости богатство — ничто, ибо в этом случае оно не защищает своих обладателей, а делает их добычей зависти»[483].

И хотя это замечание относится к частным лицам, оно очень пригодится нам для определения меняющейся логики власти капиталистических стран в европейской системе государств. Когда итальянские города-государства впервые открыли капиталистическую логику власти посредством огромного накопления капитала на маленькой территории, часть своего богатства они употребили на приобретение «друзей» и «слуг», но употребили недостаточно и стали добычей более крупных государств, которых они привлекали как союзников в борьбе друг с другом. Употребляя метафорическое выражение де ла Курта, та же судьба постигла и «кошечку Голландию», которая, несмотря на свои более крупные территориальные владения и гораздо более развитые сети торговли и накопления, переживала все более тяжелые времена, с трудом сдерживая «хищников» европейских джунглей. Ситуация изменилась, когда такой хищник, как «лев Англия», стал ведущим капиталистическим государством, привлекая ресурсы своей мировой империи, в первую очередь из Индии, для приобретения союзников и клиентов в расширяющемся европейском мире, в первую очередь в обеих Америках. Но, как и в случае с предшественниками, исключительное богатство английского «льва» вызвало зависть других государств, пошедших вслед за ним по пути индустриализма и империализма, что повышало стоимость того и другого и снижало доходы от них.

Ситуация изменилась еще решительнее, когда лидером капиталистического мира стали Соединенные Штаты и когда они в попытке сдержать силы национализма и коммунизма приступили к созданию мирового правительства, беспрецедентного в системе государств Запада. Для осуществления этого плана Соединенные Штаты взяли на вооружение идею Гоббса, что «богатство, соединенное с щедростью, также является могуществом, ибо оно доставляет друзей и слуг».

[468] Osama and Katrina. The New York Times, September 7, 2005.

[469] The Predators of New Orleans. Le Monde Diplomatique, English edition, September, 2005. См. также: R. Scheer, Finally Fooling None of the People. Los Angeles Times, September 13, 2005.

[470] Sorry, Mr. President, Katrina Is Not 9/11. Guardian, September 12, 2005.

[471] The Chasm Between Us. Guardian, September 9, 2005. Сходную точку зрения см.: R. Drayton, Shock, Awe and Hobbes Have Backfired on America’s Neocons. Guardian, December 28, 2005.

[472] Е. Bumiller, Bush Concedes Iraq War Erodes Political Status. New York Times, March 22, 2006.

[473] Цит. no: Johnson (2003). Выделено в оригинале.

[474] McNeill (1982: 74).

[475] McNeill (1982: 143).

[476] Распространение «научного менеджмента» Морица на другие армии Европы имело двойное значение. В Европе таким образом были нейтрализованы преимущества армии Испании, военные возможности начали уравновешиваться и восстановился баланс сил. За пределами Европы эта система позволяла европейцам обучать миниатюрные местные армии для защиты европейских торговых пунктов по берегам Индийского океана. «К XVIII веку такие армии (как бы малы они ни были) демонстрировали несомненное преимущество над громоздкими армиями местных правителей». McNeill (1982: 127-139).

[477] McNeill (1982: 225-227, 233-236).

[478] Это было лишь начало длительного процесса, в ходе которого предприятия стали участвовать в гонке вооружений и сами изменялись под ее влиянием: «Поскольку фирмы по производству оружия вводили одну новую технологию за другой: сталелитейное производство, промышленную 300 химию, электронику, передачу информации по радио, турбины, дизели, новую оптику, калькуляторы-счетчики (для контроля действий артиллерии), гидравлические машины и тому подобное-они превращались в гигантские бюрократизированные квазигосударственные структуры». McNeill (1982: 237, 241, 292).

[479] Kennedy (1987: 174); McElwee (1974: 106-110); Landes, (1969: 201-202). Как утверждает Клайв Требилкок (Clive Trebilcock), государственные расходы на производство вооружения в 1890-1914 годах так же повлияли на экономику европейских стран, как до этого повлияло строительство железных дорог. Цит. по: McNeill (1982: 292).

[480] McNeill (1982: 143, 257-258). Как мы уже отмечали, дешевизна британского империализма в Викторианскую эпоху обтьяснялась в первую очередь тем, что из Индии принудительно извлекались деньги и людские ресурсы. Для Индии главный эффект индустриализации войны проявлялся в возможности оказывать все более действенное сопротивление. Если в конце XVIII века британская армия в шесть-семь раз превосходила силами индийскую, то к 1840-м годам британцам уже приходилось выставлять столько же солдат и превосходящую силу артиллерии, чтобы нанести поражение индийской армии. См.: Marks (2007: 153) и Curtin (2000: ch. 2). О некоторых катастрофических аспектах имперской экспансии европейцев для народов мирового Юга см.: Davis (2001).

[481] McNeill (1982: 227-228).

[482] McNeill (1982: 360, 368, 372-373).

[483] Hobbes (1968: 150).