Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это было в м. Печаре в первых числах июля 1919 г. Мы жили недалеко от местечка в одном крестьянском доме. Было 5 часов утра. В воскресенье, когда к нам постучались 2 еврея и заявили, что вошла какая-то большая банда и уже ограбили нескольких евреев. Не прошло и полчаса, к нам начали стучаться в переднюю дверь. Мой отец, как раз стоявший в это время у дверей, испугался и, сам не зная, что он делает, открыл им дверь. Вошли два бандита, один приставил револьвер к виску моего отца, а другой начал обшаривать карманы. Забрав все, что у него было, они взялись грабить наш дом. В это время через заднюю дверь вошел третий бандит в матросской круглой фуражке и начал ругать тех, которые грабили, что никакого приказа не было, чтоб грабить, и что они должны оставить наш дом. Тогда те два бандита на это ответили, что у моего отца много денег, и что он коммунист, и поэтому следовало б его убить. Тогда третий бандит с круглой фуражкой выхватил саблю, приставил ее к горлу моего отца и велел себе отдать деньги. Тогда отец ответил, что больше денег у него нет и что те деньги, которые у него были, забрали его товарищи. Тогда он взялся грабить остальное, что не могли забрать в один раз те бандиты. После этого они втроем вышли из нашего дома и отправились по направлению местечка.

После их ухода мы, все дети, оделись, и родители начали нас успокаивать, что ничего не будет и что мы можем еще лечь спать, но все-таки мы остались так сидеть. Потом зашли оба еврея и мои две тетки, которые все это время были в саду, и мы начали приводить в порядок то, что бандиты разбросали. Мой дедушка, который жил в местечке, прибежал рассказать нам, что в местечке идет грабеж, но когда он услыхал, что нас уже тоже ограбили, убежал обратно в местечко. Я все время стоял у окна, из которого видно было местечко и часть дороги, и вот я увидел того третьего бандита с круглой фуражкой, идущего уже из местечка с окровавленной саблей в руке, с нечеловеческим лицом, с лицом дикого зверя, который готовится напасть на своего противника, направляющегося теперь как бы прямо [к нам]. Я подозвал отца и показал ему, и вот мы заметили, как он быстро подошел к калитке, которая ведет к задней двери, отворил ее и быстрыми шагами направился как будто к задней двери. Нас в доме было 12 чел., наша семья из восьми чел., два чужих еврея и мои две тетки. Мы все бросились к передней двери, чтобы убежать от этого зверя, но нет, он перескочил забор и направился к передней двери, но этот маневр мы заметили и возвратились на заднюю дверь, так что передняя дверь осталась открытой, и разъяренный зверь, не встречая никаких препятствий, прямо бросился на нас, бежавших уже во все стороны. Последними выбежали отец и мать. Мать побежала через заднюю калитку на дорогу и начала кричать, а отец, который был мелко ранен в плечо проскользнувшей саблей, тоже хотел бежать за ней, но бандит уже настиг его и поднял саблю, чтоб этим ударом покончить с ним, но отец, как бы чувствуя, что сейчас должен получить удар, поднял руку, выхватил саблю, ранил себя и этого бандита и бросил ее, а сам, уж не зная, что с ним делается, побежал уже не в ту сторону, куда он направился, а в обратную, которая вела в сад, перелез через забор и убежал дальше. Бандит же с минуту стоял и смотрел на раненую руку, а потом, как бы очнувшись, поднял саблю и еще с большей яростью побежал за матерью, которая все еще кричала на дороге и не могла уходить, потому что каждый раз падала на землю. Печарские крестьяне, бывшие в таких хороших отношениях с моим отцом, стояли напротив и любовались этим зрелищем, как бандит ударял саблей по голове моей матери, пока она не упала, вся окровавленная, разрубленная саблей этого бандита. Все дети разбежались в разные стороны. Я же стоял в саду у забора в каком-то замешательстве, не зная, что делать и не веря своим глазам, остальные мои две маленькие сестры, одной которой было 6 лет, а другой 8 лет, и моя старшая 12-летняя сестра, которая держала моего маленького братика на руках, которому минул год, и мой другой меньший брат, которому было 10 лет, бегали вокруг дома нашего хозяина, не зная, что делать, потому что этот крестьянин не впускал этих малых детей в дом и даже потом указал бандитам, где они. Но не только эти маленькие дети пострадали из-за него, но вся наша семья, за исключением меня и моего маленького братика, которые сбежали туда, где не знал наш хозяин, и еврей, который находился у нас в числе 7 чел., из-за того, что хозяин нашего дома думал, что ему достанется все наше добро. Я стоял у забора до тех пор, пока я не заметил, что бандит направляется в эту сторону. Я сейчас же бросился бежать через сад нашего хозяина, перепрыгнул через забор в другой сад, где были мои две тетки и мой маленький братик, и мы все вместе бросились бежать, сами не зная куда, пока не попали в какой-то сад, где нас никто не заметил, и уселись возле одного дерева, которое служило нам укрытием. Не прошло и получаса, как мы слышим, кто-то идет. Это шла хозяйка этого сада и несла муку, которую она где-то ограбила. Как только она нас увидела, она сейчас же советовала убраться из этого сада, потому что на нас могут напасть бандиты. Мы, конечно, ушли и попали в другой какой-то сад, который окаймлялся рвом, и у этого рва стояло большое дерево, возле которого мы и сели.

В часов пять вечера мы услыхали звуки музыки. Это победители вышли с музыкой из местечка. Но мы все-таки не решались выйти из нашего убежища и остались там сидеть целую ночь. Ночью к нам доносились выстрелы, это уже печарские крестьяне доканчивали начатое дело соколовцев. Когда стало светло, я сказал своим теткам, что я здесь больше не буду сидеть, а пойду и узнаю, как с моими родителями. Когда я вышел за ров, я лишь увидел, что мы находились против земской больницы. Я сейчас же пустился к больнице, чтобы узнать у кого-нибудь, как с моими родителями. Первый еврей, который мне попался у больницы, это был сын, отца которого изранили и который теперь лежал в больнице, и когда я его спросил о моих родителях, он мне ответил, что они живы и уехали в Райгород к моему дедушке. Потом я зашел в больницу, где я увидел, как две сестры сидели и плакали — у них убили отца, единственного сына; одну сестру ранили, и она теперь лежала в больнице. Когда я их спросил, как с моими родителями, тут уже последовал прямой ответ, что вся наша семья — отец, мать, 3 сестры и годичный братик убиты, но я все-таки не мог верить, чтобы могли убить моего отца и мать, когда они невинны. Я пошел дальше по палатам, все палаты были переполнены ранеными. Из всех этих комнат раздавались стоны, раздирающие грудь. Там плакал раненый ребенок, в другой палате разрывался вопль жены над своим мужем, который был тяжело ранен и кончался в страшных муках. Словом, это был целый ад, нельзя было не плакать, видя эти изуродованные лица. Выйдя из больницы, я отправился на то место, где мы просидели целые сутки, чтобы позвать остальных, которые боялись выйти оттуда. Я все время все-таки не верил, что мои родители убиты, но когда я вошел в местечко и увидал, как на одной улице стоял воз, на который складывали убитых, и когда я пришел в наш дом и увидел, что никого нет, ни родителей, ни детей, и когда я увидел те капли крови, которые остались от раны моего отца, тогда я лишь понял, что я круглый сирота, тогда мы лишь зарыдали, как должны плакать мальчик 13-ти лет и мальчик 10-ти лет, которые потеряли своих любимых родителей и которые лишь позавчера жили счастливой жизнью, а теперь остались одинокими.

После этого мы пошли к знакомому еврею, и как только мы вошли в дом, началась опять беготня. Кто-то сказал, что сейчас должна войти новая банда. Мы уже вместе с этим евреем пустились бежать на поле и там уже среди ржи, где нас промочил дождь, просидели всю ночь, хотя это только местные крестьяне хотели напугать и так уже перепуганных евреев, чтобы воспользоваться оставшимся добром. Утром мы пошли в местечко. Я зашел к моему дедушке, который лежал тяжело раненый, в бреду, и бабушка, бывшая еще раньше больна, теперь еще хуже заболела. Я ему сделал перевязку, простился с бабушкой и ушел к знакомому еврею, где [мы] теперь находились. Там мы немножко посидели, а потом пошли к нашему знакомому крестьянину, у которого мы и переночевали. На следующий день, когда я вышел в местечко, тогда я лишь узнал, как убили моего отца. Перед уходом банды они пошли искать подвод к крестьянам, а отец лежал у какого-то крестьянина в саду. Как раз бандит напал на него и повел его в местечко, чтобы он дал ему денег, в противном случае он его убьет. Отец просил по дороге знакомых крестьян, но никто и слушать не хотел, и так был он убит. Убили же отца и мать, опять повторяю, из-за нашего хозяина, который хотел забрать все добро нашего дома, и поэтому подослал этих бандитов. Я же теперь с своей стороны клянусь отомстить этому убийце, так как следует отомстить убийце отца и матери. В этот день приехала за нами подвода из Райгорода, и я со своим братиком, 5 дней тому назад бывшие детьми счастливой семьи, теперь уезжали полными сиротами. Через несколько дней я узнал, что дедушка и бабушка были убиты местными крестьянами.

Исаак Бенционович Ленциер.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 40-41. Копия.

№ 46. Сведения Киевской комиссии Евобщесткома о жертвах погрома 12 июня 1919 г. в м. Печара Брацлавского уезда Подольской губ. 13 июня 1921 г.

Таблица № 1[222] распределения убитых и тяжелораненых во время погрома в м. Печара Брацлавского уезда по полу и возрасту.

Погром учинен был соколовцами и бандой Ляховича 12 июня 1919 г.

Зав[едующий] Стат[истического] п[од]отдела.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 406. Л. 68. Копия.

№ 47. Запись сообщения свидетеля Гольдфарба представителем Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине о погроме отрядом Яценко в г. Тараща Киевской губ. в июне 1919 г.[223] 27 июня 1919 г.

Показание г. Гольдфарба, записанные в Киеве 27 июня 1919 г.

Тараща — уездный город с 20 тыс. жителей, из коих 7500 евреев (500 семей), в 22 верстах от железнодорожной [ст.] Ольшаница. Город не был богатым: на Пасхе, например, раздали бедным 30 тыс. руб. Отношения с местными мещанами были мирные, но они, конечно, антисемиты. В ноябре 1918 г. Таращенский р-н был начальным пунктом восстания против Гетмана.

16 июня 1919 г. город пережил пятый по счету погром. Производились они бандой Яценко — уроженцем с. Кердан (в 3 верстах от Таращи). Кругом — большие, густые, сосновые леса, где он может скрываться. Яценко — лет 24, кончил двухклассное училище в г. Тараще, в марте объявил себя петлюровцем и сразу повел антисемитскую агитацию: «жиды», мол, все коммунисты, оскверняют наши храмы, превращают их в конюшню. В таращенском исполкоме много евреев и все — местные. Чрезвычайка незадолго до июньского погрома расстреляла 6 местных контрреволюционеров. Хотя в ней не было ни одного еврея, банда пустила слух, что их убили евреи, отрезали им языки, уши и т.п. и что за эти 6 убитых должны быть истреблены 6 тыс. евреев. При вступлении в город она, [банда], приказала вырыть их трупы.

Банда, начиная с марта, несколько раз врывалась в город и устраивала погромы, но они носили сравнительно легкий характер, ограничивались грабежом и вымогательством. В мае она была изгнана советским отрядом, после чего Советская власть держалась в Тараще с месяц. Но в середине июня банда в большом числе (около 800 чел.) подошла опять к городу. Гарнизон насчитывал не больше 100 чел. и потому отступил. Банда овладела городом. Она состояла из людей Яценко и остатков григорьевцев под начальством полковника Нечая. Сразу начались грабежи и разгромы, продолжавшиеся два дня. В этих грабежах местное мещанство активного участия не принимало. Наложили на еврейское население контрибуцию в 1 млн руб., но успели получить 300 тыс., относительно остальных заявили, что если не будут внесены, то всех перережут. Тут подошел 6-й Советский полк, и банда ушла. Советский полк докончил ограбление города.

Разбиты и разгромлены все лавки. Убытки свыше 10 млн. Убитых — двое.

Приблизительно 20 июня разнесся слух, что «селяне» («робитники-селяне») снова наступают на город. Советский полк отступил, и вместе с ним ушло почти все еврейское население. Четыре тыс. евреев двинулись на м. Ракитное. Слух оказался неверным, но в городе осталось не больше 15 еврейских семейств.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 24. Д. 17. Л. 162. Копия.

№ 48. Доклад уполномоченного по Уманскому району при Миссии РОКК на Украине Х.Д. Проскуровского представителям от общественности и ряда партий м. Дубово Киевской губ. о погромах в местечке. Не ранее 9 июля 1919 г.[224]

Протокол заседания общественных организаций и общественных деятелей м. Дубово, созванного районным заведующим от Главной Миссии Российского общества Красного Креста по вопросу о погромных событиях, имевших место в м. Дубово.

После обмена мнениями выяснилось следующее.

М. Дубово находится в 18 верстах от г. Умани. Сообщение с городом имеет лошадьми — при помощи балагул[225]. Состав населения следующий: евреев свыше 300 семейств (немногим более 1 тыс. чел.), христиан в три раза больше означенного количества. Большинство крестьян наделено землей. Занятие крестьян помимо хлебопашества заключалось также в свиноводстве и лишь в последнее время, когда продовольственный кризис в городе обострился, крестьяне стали заниматься «мошенничеством»[226]. Евреи по профессиональным группам делились на: а) ремесленников в количестве 10% и б) торговцев-хлебопромышленников и владельцев магазинов крестьянскими товарами в остальном своем составе.

Взаимоотношения между еврейским и христианским населением были самого дружеского свойства. Так, погромный в этом крае 1905 г. прошел для м. Дубово без каких то ни было эксцессов. Равным образом были благожелательны отношения христианской интеллигенции — местного священника, учителей училища, начальника почты и пр. Проведенные в годы войны мобилизации прошли также благополучно для местечка. Великий переворот 7 февраля 1917 г. еще более укрепил дружественные отношения между еврейским и христианским населением. Период власти Центральной Рады не был омрачен какими-либо событиями, свидетельствующими о национальном антагонизме. Лишь после свержения Центральной Рады немцами и при установившейся затем гетманщине^{111} с присущими ей карательными немецкими отрядами на почве выкачивания хлеба из сел стало замечаться какое-то глухое недовольство евреями. Деревенские шептуны передавали о какой-то особенной близости евреев с немцами. Но и эти слухи не принимали зловещего для еврейского населения характера, так как крестьяне более всего обвиняли в призыве немцев в их села местных христианских арендаторов мельниц. Уход немцев из пределов Украины и укрепление власти Петлюры ознаменовалось в местечке переходом власти в руки украинских республиканских властей. И хотя и в этот период наблюдались кое-какие проявления антисемитского свойства на почве обвинения евреев в косвенном участии в гетманских карательных отрядах, — эти проявления не носили конкретного резко отрицательного характера. Окрестное крестьянство в большинстве уходило в ряды петлюровской армии.

Уход петлюровцев и начало власти большевиков сказалось в организации в местечке комитета. По вступлении властей был организован комбед, а затем при участии матроса Зарачинского, давнишнего знакомца для м. Дубово, скрывшегося при Гетмане в Одессе^{112}, было приступлено к выборам исполнительного комитета (исполкома). В состав исполкома вошло 5 евреев, из них 1 ремесленник, а 4 — из числа хозяев местечка. Задачи исполкома в первое время, главным образом, свелись к организации трибунала. В то же время в г. Умани на 10 мая был назначен исполкомом созыв съезда красноармейских, рабочих и селянских депутатов. Дубовский исполком послал от себя двух депутатов. Съезд этот был в Умани исполкомом же распущен в тот же день, 10 мая. Из посланных в Умань депутатов один вернулся обратно в Дубово 11 мая, и о закрытии съезда им было сообщено. Атмосфера начала резко сгущаться.

На фоне дубовской жизни и дальнейших событий начинает резко выделяться незаметная до той поры скромная фигура учителя первоначальных предметов некоего Маркела Охримовича Бришки. Последний, еще молодой человек, 22 лет от роду, был в качестве учителя вхож во многие еврейские дома. По убеждениям своим Бришка был ярый украинский самостийник^{113}. Побывав в австрийском плену, он из плена вынес и взлелеял свои украинские шовинистические симпатии. Когда и где он только мог, говорил о самостийной Украине, но при большевиках ограничивался скромной ролью устроителя украинских спектаклей. Среди евреев имел знакомых и некоторых приятелей. Узнав, что по закрытии съезда в Умани происходят какие-то события, он в понедельник, 12 мая, уехал в Умань, а 13 мая утром вернулся в Дубово, с какого дня, собственно, и начинается злосчастная пора для еврейского населения местечка. По возвращении из Умани Бришка созвал дубовский исполком, причем предложил всем евреям — членам исполкома — оставить помещение, а сам заперся с председателем и т[оварищем] председателя исполкома (христианами), с которыми имел длительную тайную беседу. При личном разговоре со своим знакомым, членом исполкома Моисеем Шварцманом, Бришка заявил, что он вернулся из Умани с директивами, чтобы евреи больше не были у власти. Тут же им были сообщены слухи самого провокационного свойства о том, что будто комиссар просвещения при предоставлении должности по учебному ведомству требовал обязательно знания еврейского языка и от христиан, без чего должность не предоставлялась. Затем им были созваны члены исполкома, которым Бришкой было заявлено, что отныне исполком переименовывается в «сельскую раду». Бришка также предлагает послать человека в Умань, чтобы убедиться в его правах.

Между тем из Умани в течение всего дня непрерывно доставлялись 13 мая в Дубово патроны, а к вечеру 13 мая события приняли реальный и грозный оборот. Население местечка, напуганное первыми раздавшимися выстрелами, попряталось по погребам, чердакам и прочим потайным местам. Повстанцы-крестьяне окрестных сел — Коржевого, Оксанины и др., вооруженные винтовками, дрекольями, а некоторые топорами, рассыпались по еврейским квартирам. В эту страшную ночь пощады не было никому. Денежные выкупы не помогали. Люди в буквальном смысле живьем зарубались. Особенно свирепствовал уголовный элемент повстанцев, бывший каторжник, крестьянин с. Коржевого Кирилл Чернюк, опасный грабитель Мартин Збажевский и крестьянин с. Коржевого Василий Бобыль. Означенные лица, исключительно с топорами в руках, расправлялись со своими жертвами.

За эту ночь всего было убито 11 душ, в том числе 2 женщины и несколько детей. Во всех домах повстанцы искали коммунистов и требовали денег. Наутро 14 мая крестьяне с. Коржевого стали расходиться по домам своим и по дороге, случайно застигнув часть жителей местечка, стали гнаться за ними и убивать. Всего полегло на полях трупов 17, что составляет с прежде убитыми 28 чел. Из раненых умерло 6 чел. Таким образом, число жертв первого майского восстания равно 34 чел. Того же 14 мая местные жители — евреи упрашивали Бришку созвать сход и разъяснить повстанцам, что они не должны убивать. Бришка ответил согласием, говоря, что и он не хотел убивать, что это сложилось «само собой». Между тем вышеупомянутые бандиты Кирилл Чернюк, Збажевский, Бобыль все больше наглели, отказывались повиноваться Бришке и стали требовать самостоятельно контрибуции с населения в 10 тыс. руб. Особенно тяжелое впечатление производит убийство Чернюком девушки Сони, которую он изрубил топором в куски. Бришка, движимый, с одной стороны, мольбами населения и рассерженный неповиновением бандитов — с другой стороны, заявил, что он с ними покончит. И действительно, отменив базарный день, долженствовавший быть 16 мая, он употребил все усилия на поимку бандитов. Чернюк и Збажевский были им изловлены и расстреляны в центре города.

Эта казнь приостановила разгулявшиеся страсти. Наступило после этого сравнительное спокойствие. Бришка объявляет себя начальником отряда. Приблизительно в течение двух недель власть находилась в руках Бришки. Затем 31 мая власть повстанцев в Умани переходит к большевикам. Атаман Клименко^{114}, вытесненный из Умани, к 31 мая со своим отрядом подходят к м. Дубово. Отряд Шевченко, помощника Клименко, занимает 31 мая с. Коржевое. Отряд был численностью в 100 чел., хорошо вооруженных, при одном орудии. 1 июня Клименко с 10-15 повстанцами вступил в местечко. Повстанцы рассыпались по домам евреев и под предлогом требования оружия вымогали деньги. Сам Клименко потребовал к себе делегацию от евреев в составе 5-ти чел. Делегации, по словам делегата Шварцмана, было заявлено: «Я большевик, но я против коммуны. Все грабители мною будут расстреливаться». Собеседование происходило в присутствии многих крестьян. Многие из них высказывались в том смысле, что они ничего не имеют против евреев. Клименко своим выступлением произвел на делегацию благоприятное впечатление. Так, особо знаменательными были его слова, что «евреи одинаковы с нами, убивать нельзя». Между тем как Клименко сам высказывал «либеральные» мысли, отряд его, хотя и незначительный по размеру, продолжал делать значительные опустошения в квартирах, разграбив многие из них. Того же 1 июня Клименко со своим отрядом вечером уехал в с. Бабанку в 8-ми верстах от Дубова.

Через два дня, 3 июня, местному комитету прибыла телефонограмма от Клименко из Бабанки о том, что на Дубово идет отряд, который нужно встретить и дать ему отпор. Сход ответил, что нет сил для этого. И действительно к вечеру прибыла разведка нового «рыцаря печального образа» для Дубово, некоего Казакова^{115}. По описаниям видевших его, Казаков — человек лет 30, интеллигентного образца, носящего то плюшевый, то матросский костюм с красной звездой. По некоторым сведениям, он прибыл из Одессы с отрядом, отделившимся от Григорьева. Казаков говорил исключительно на русском языке. Родом он, по указаниям, из села Маньковки. Отряд Казакова был разукрашен красными лентами. Казаков также потребовал к себе депутацию от евреев. Появление Казакова навело на население страшную панику. Вследствие того, что требование Казакова о делегации было весьма настойчиво, была составлена с большим трудом делегация из двух чел.: Шварцмана и Дейчмана. Глазам делегации предстал отряд из 100 чел., одетых в матросские шапки с красными лентами вокруг шапки. При отряде были пулеметы. Часть отряда были конные. Казаков предъявил требование о контрибуции в 25 тыс. руб., полтора пуда колбасы и овса для лошадей. Контрибуция была взыскана полностью и представлена означенной делегацией. Не лишен интереса следующий характерный инцидент, который произошел при вручении контрибуции. Одному из делегатов до вручения денег захотелось в последний раз «поторговаться» и, быть может, кое-что урвать. Рассерженный Казаков в ответ предъявил ультиматум, чтобы евреи в течение одного часа оставили местечко. С большим затем трудом делегатам удалось упросить Казакова, чтобы им контрибуция была принята. Деньги были им тщательно подсчитаны и, когда оказалось 24 550 руб. им было предъявлено требование об обязательном предоставлении недостающих 450 руб. По взыскании контрибуции отряду был отдан приказ «население не трогать». Им же были распубликованы объявления о том, что Дубово объявляется на военном положении. Объявления были подписаны командиром отряда Казаковым. Достойно отметить, что на черных лентах казаковского отряда были вытеснены золотом слова: «Мир хижинам, война дворцам». 4 июня утром отряд Казакова оставил Дубово.

[222] В таблице № 2 приводятся данные о сиротах, оставшихся после погрома в м. Печара. (См.: ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 406. Л. 69).

[223] Сообщение Гольдфарба является частью сводного материала, собранного РОКК на Украине.

[224] Датируется по содержанию документа.

[225] Извозчик (идиш).

[226] Так в документе; следует: «мешочничеством».