Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

8. Люба-Этл Райгородецкая из Житомира 18 лет

П[ост] С[криптум]. Некоторые крестьяне пробовали заступиться за евреев, но после того, как одного из них убили и одного ранили, они разбежались.

Эля Скляр.

Приложение к показанию [Эли Скляра].

Дорогие мои,

наконец-то: я не могу больше выдержать напряжения всех мозговых и душевных болей, чтобы не сообщить Вам о переживаемом мною кошмаре. Я уже неделю сижу здесь как на пружинах и невидимые цепи удерживали меня, чтобы не писать вам ни слова. Теперь я немного очнулся и решил — извольте.

Ровно неделю тому назад я пережил буквально Варфоломеевскую ночь. Я метался и рвался и лишь утром постиг весь ужас кошмарного несчастья. Не сердитесь же на меня за то, что я вас огорчаю теперь, не гневайтесь за то, что молчал до сих пор — все это делалось мной не по моей воле, не по воле судьбы, а по воле ужасной действительности, которая низка, мизерна, но ужасна и горька. Я приблизительно устроился недурно, я имел, кроме ежедневной работы, также и величайшую опору в том, что в 3-4 верстах от меня, на расстоянии одного часа ходьбы, живет Бася с мужем, живет хорошо и имеет прекрасные хлеба, огород, сенокос и корову. Почти каждый день кто-нибудь приходил в Чоповичи, а в пятницу я с Сюней уходил туда до воскресенья. На субботу, после наших праздников, я намеревался поехать домой в Житомир, как в четверг утром, когда я еще спал, зашла ко мне Этель (трудно мне произносить сейчас это имя). Она рассказала мне обо всем, что делается у вас, и вместе с Сюней пошла в Тростяницы. Я прибыл в субботу, и мы вдвоем с Басей провели кое-как день. Вечером я с Сюней пошли в Чоповичи, а Этель с Басей прибыли в понедельник. Бася ушла в тот же день назад, а Этель осталась со мной. Пробыла она у меня два дня. Ей у нас не понравилось из-за скуки, и она хотела бы уехать в ту же пятницу, желая и меня с собой забрать. В среду прибыл Лейб на подводе и должен был ехать по одному делу в село Милени, возле Чоповичи, чтобы к вечеру оттуда приехать домой в Тростяницу. Этель хотела поехать с ним. Несмотря на мои увещания, несмотря на просьбы знакомых, Каца, Фуксы и пр. и мои, остаться в Чоповичах, Этель, однако, поехала с Лейбом. Тогда были в Чоповичах и старуха мать Лейба, и Эля с дочерью Соней. Все постепенно отправлялись домой, и я остался с Сюней. Как-то мы провели день, а вечером я был со знакомыми на мельнице Липницких. У меня настроение было подавленное и какое-то натянутое предчувствие. Выходя из мельницы, мы заметили, что некий Райзман, агент Особого отдела, спешит в ревком. Изумленные, мы расспросили, в чем дело, и один из молодых людей, осведомленный уже в событии, нам сообщил, что только что прибыл мужик из Тростяниц и передал, что туда ворвалась банда из 15-20 чел. и принялась за еврейскую семью. Я так и остался на месте. Что-то страшно тяжелое опустилось на мою душу и сковало всего меня. Я с трудом пробирался до моей квартиры, поддерживаемый двумя барышнями, а по сторонам я слышал восклицания: «Неужели Лейб убит?», «Ведь Лейб сегодня лишь был здесь», «Та, из Житомира...» и т.д. Я всю ночь расхаживал с обходом возле нашей квартиры, и со мной была только одна знакомая. Всю ночь я умолял ее и других рассказать, кто убит. Ни за что — все отнекивались, хотя знали все прекрасно. Я слышал только, что Райзман уехал в Милени, что оттуда отряд отправляется в Тростяницы, что банда давно уже ушла из Тростяниц. К утру я зашел в комнату, зарыдал, меня терзало отчаянье, как вдруг вбегает Райзман и говорит: «Это вы родственник тростяницкой семьи?» Его слова разбудили спавшего Сюню. Он вскочил со страшным ревом: «Вусы[216], вусы, Миша?» Райзман меня успокоил, и я, полный надежд, перестал плакать. Тогда он мне сказал, что остались в живых две маленькие девочки, трупов 8: 5 женщин, 3 мужчин. Нет, я не могу больше писать, у меня дрожат руки. Я обомлел. Как косой провели по моим ногам. Мы с Сюней обнявшись упали на кровать, и страшный вой мальчика мне словно мечом пронзил и грудь и сердце. Через час пришли из Тростяниц Хана и Эстер. Первая — сестра Срулика, горбатая, вторая — девочка лет семи, младшая дочка Эли. Что прикажете делать. Через два часа отряд милиции и еврейской обороны, вооруженные, человек 25, пошел в Тростяницы. Так же и я с винтовкой пришел туда. Я увидел трупы, разбитую мебель, разбитые двери и окна, и море перьев, разорванную одежду и белье и не плакал. Я почувствовал бремя: трое детей, особенно маленькая Эстер, остались совершенно круглыми сиротами. Сюня сразу почувствовал свое положение, но сразу же понял, что у него есть дедушка, есть Миша, есть Гитля, и что у Эстер нет никого. Я почувствовал страшный долг сохранить хоть оставшееся в целости для детей. Собрав все, что было в моих силах, на подводы, собрав у мужиков вещи, спрятанные там, затем положив трупы на подводы, я все это вместе с отрядом отправил в Чоповичи. К счастью, я живу у благородных людей, и, не спрашивая их, я занял их сарай, квартиру затем, пока же у меня остались все дети. Я немедленно с Сюней пошел на кладбище и страшно мне было глядеть на всех. Но Этель, Этель, зачем ей надо было ехать туда, зачем она не осталась в Чоповичах, зачем, но не в этом вопрос. Так было, так будет. Меня с трудом на руках унесли с ее могилы. А дома мне маленькая Эстер начала рассказывать: часов в 8 [в Тростяницу] пришел Эля; не входя еще в комнату он заметил движущуюся из лесу толпу вооруженных, увешанных ленточками. Полагая, что это милиция, он зашел в комнату, где находились случайно некоторые крестьяне. Вооруженные зашли за ним же, приказали всем не трогаться с места и начали ломать, бить, рвать и надругаться. Застонавший было старик — отец Лейба, получил три удара от одного бандита лет 15-ти, упал и умер, склоня голову на колени. Уже бандиты разорили все и принялись за Элю, увели его в кухню и начали штыками пороть спину. В это время пасли коров Хана и Бася. Хана просила Басю подождать немного, но Бася, ничего не зная, рвалась в комнату, полагая, что уже вернулись Лейб и Этель. Бася дошла до своей квартиры, как ее уже втащили бандиты, спеша и торопясь. Выставили всех в одной комнате, в одну кучу пять женщин — старуху, Басю, Бруху с двумя девочками. Вдруг подъезжает подвода, а на ней Лейб и Этель, ему казалось, что это красноармейцы, и он хотел прочесть им [нотацию], что следует и пр. Его стащили с подводы, а ее начали тащить, чтобы они указали, где винтовки и золото. Ребенка этого она тащила с собой. Потом ее разложили на земле, открыли грудь и прямо в сердце пустили пулю: только одна капля выскочила и окрасила платье и лиф. Лейба в это время мучили в отдельности, и до них доходили его стоны и невероятные муки, три пули были пущены в него, и море крови его затопило. Потом выставили остальных попарно: Брухе в сердце попали, старуху тяжело ранили в грудь, Басю, Басю, Басю ранили в бок, Соню — в череп разрывной пулей: весь череп раскололся и осколок ранил маленькую Эстер в руку и шею. Обе упали и лицо малютки [Эстер] залилось мозгом своей сестры. Некоторое время после ухода банды еще слышались стоны старухи и иногда слабый и горький «ух» Баси, затем все смолкло. Придя в себя, Эстер встала и выбежала из этой груды трупов и лужи крови, покрытая тряпьем и перьями, и только тогда мужики ее умыли, перевязали раны, одели рубашку и успокаивали. Ночью пришел отряд из Миленей и дограбил остальное. Теперь я тут со всеми, я вызвал из Радомысля Срулика с Розой, и нужно все забыть, все предать забвению и думать о детях, думать об имуществе, об их коровах, о посеве, который, как назло, дал такой обильный урожай. Но не те, что слезами посеяли, с радостью пожнут [его] и много еще. Я спокоен, я не плачу, я только пьян, я выпил всю чашу один, не делясь ни с кем, и опьянел. Я, Сюня, Срулик, Роза, Хана и еще не вполне здоровая Эстер шлем вам...

Миша.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 433. Л. 14-16. Копия.

№ 43. Сообщение уполномоченного по Немировскому району Лившица Киевской комиссии Евобщесткома о погроме отрядом Соколовского{110} в м. Печара Подольской губ. 12 июня 1919 г. 31 мая 1921 г.

Погром в Печоре[217] произошел 12 июня 1919 г. в 5 часов утра. В Печору вошла банда Соколовского в 500 чел. и с огромным обозом, нагруженным еврейским добром из других погромленных мест. Немедленно по приезде начался грабеж и через час убийства. Местный священник отправился в штаб банды и на мольбы прекратить резню получил ответ: «Это ответ большевикам за красный террор». Священник доказывал аполитичность местного еврейского населения, но его доводы не помогли. Тогда священник заявил, что он будто бы пришел от имени христиан, требующих прекращения погрома. Это имело свое действие: по сигналу атамана резня прекратилась. Через час, т.е. в 3 часа, они выступили, причем их сопровождала местная музыка. Через улицы, залитые кровью, проезжала банда. Еврейское добро осталось почти все (кроме драгоценностей и денег, взятых бандитами себе) местному крестьянскому населению. Кровью своих сынов, священной кровью своих младенцев, честью своих дочерей уплатили евреи Печоры — как и все еврейство Украины — за грядущее светлое будущее.

Уполномоченный по Немировскому р-ну (беженец м. Печоры) Лившиц.

P.S. Почти все женщины от 13-ти лет изнасилованы бандитами. Насиловали детей на глазах родителей, некоторых затем убивали. Насиловали на улице на глазах хихикавших зрителей.

Венерическими болезнями заболело много женщин. Были случаи беременности. Одна женщина, муж которой в Америке, узнав через 5 месяцев о своей беременности, сошла с ума. Один из пострадавших от погрома, студент Ефим Израилевич Коган, оставшийся случайно в живых, отравился мышьяком. Его спасли в местной больнице. Через 6 месяцев он снова отравился, не будучи в состоянии перенести ужасы виденного им погрома.

Лифшиц.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 42. Копия.

№ 44. Записи рассказов пострадавших от погрома 12 июня 1919 г. в м. Печара Подольской губ. отрядом Соколовского, сделанные уполномоченным Киевской комиссии Евобщесткома по Немировскому району Лившицем. 31 мая 1921 г.[218]

Показание бывшего арендатора печорской аптеки Лифшица.

Я видел один из ужаснейших погромов на Украине, печарский погром, но не могу себе представить, как можно дать, хотя бы в отдаленной степени, картину этого погрома. Если б земля разверзлась и поглотила все наше местечко, если б Буг, окаймляющий Печару, вышел бы из берегов и затопил бы все там живущее, это было б меньшим ужасом, чем происшедшее там. Не грозная стихия, нет, — люди, люди, которые когда-то были маленькими детьми, барахтались ручонками и ножонками, когда их купала мать, люди, которые должны будут умереть и в последний час, перед последним вздохом, оглянуть пройденный жизненный путь; люди, сотни и тысячи раз бывавшие в церквях и произносившие в религиозном умилении «Отче наш, Иже еси на небесех», — эти люди спокойно, не спеша, заходили в дома евреев и резали их без разбору: младенцев, женщин и стариков. Они жалели пуль и, ради экономии, пользовались саблями, кинжалами и прикладами. Душили, насиловали, распарывали животы, поднимали младенцев на штыки, разбивали их о камни, выкалывали глаза. Это делалось спокойно, просто, бесстрастно, как спокойно, бесстрастно рубят дрова. Это спокойствие передалось даже мне, очевидцу всего происходившего. Я знал, что очередь дойдет и до меня, что меня и мою семью также зарежут; и когда на моих глазах стали избивать моего любимого тестя, литовца[219], приехавшего ко мне в гости, 80-летнего старика, я спокойно, без особенного раздражения в голосе, попросил начать с меня. И лишь тогда, когда я, каким-то чудом оставшийся в живых, прошелся по местечку и увидел стены, обрызганные мозгами, 180 трупов изуродованных моих дорогих и близких, свиней, жадно смакующих внутренности моих братьев, валявшиеся, разбросанные руки и ноги (меня особенно поразила ручка 4-летней девочки Суры Гольденберг (отец в Нью-Йорке) — подруги моей дочки, — я не выдержал: потерял спокойствие и заплакал. Я рычал, как раненый зверь, и в эту минуту мне хотелось только одного, чтобы мой голос был услышан моими братьями в Америке.

Подписал Н. Лившиц.

Показания 8-летней девочки Розы Лившиц.

Когда я проснулась в часов 5 утра, я услыхала крик многих людей. Зашел один бандит, забрал деньги у людей. Я испугалась и начала плакать. Папа попросил бандита не пугать меня. Когда я встала и зашла в аптеку, там было уже много бандитов, и папа говорил, что это уже несколько раз приходят другие. 3 командира зашли в аптеку, и папа стал жаловаться, что солдаты их забрали у него деньги. Стали говорить евреи, бежавшие к нам прятаться, что на улице уже режут. Тогда папа велел нам пойти к батюшке, который жил рядом с нами и у которого папа арендовал аптеку. Этот батюшка был другом нашего дома. За нами побежали еще евреи. Матушка не хотела нас впустить, говоря, что она боится. Она велела нам идти в огород, в бузину. Просидев там 15 минут, мы услыхали, как будто что-то косят. Одна женщина хотела посмотреть, но возле нас уже были 3 бандита. Они требовали деньги. У нас денег не было, и наша родственница сказала, чтобы они пошли в аптеку, где остался папа и дедушка. Один пошел с ней, а 2 остались нас сторожить. Они хотели убить нас сейчас же, вынимали сабли и вкладывали пули в револьверы. Одна женщина удрала вместе с нашей родственницей, говоря, что она тоже идет за деньгами. Она вбежала к батюшке и сказала, что нас хотят убить. Пришла жена священника и ее старший сын. Пришли, дали им деньги и просили не убивать нас. Они сказали, что вы их можете убить в другом месте, но на церковном дворе она не хочет крови. Бандиты ответили, что они все равно увидят кровь, когда пойдут в местечко. Матушка долго просила, и они оставили нас, взяв деньги. Она повела нас к себе в дом и спрятала нас у себя в комнате, но через окно еще перелезли евреи, и она сказала, что она боится. Нас всех она повела на чердак хлева и заложила дровами дверь. После отъезда банды пришел папа и рассказал, что убили нашего дедушку и что в местечке много убитых. Вечером пришел начальник почты и отвел нас в квартиру фельдшерицы Захаржевской.

Подписала Р. Лившиц.

Показания девушки 16-летней X. Шафир.

Звон разбиваемых стекол, крики умирающих и раненых людей, мольбы о пощаде доносились к нам с улицы. Пятьдесят человек и я сидели в доме, где находилась аптека, и точно птицы, спрятавшие свои головы под крыльями, думали, что никто их не видит, полагали, что грозная стихия минет нас. Вот сидит мать, окруженная детьми, моля Бога, чтобы ее раньше убили, чем ее детей. Здесь сидит старик, шепотом читая предсмертную молитву, и рядом с ним сидит еврей, заброшенный в эту кровавую страну из Палестины, и мыслями уносится в далекую родину, где живут его жена и дети. И вдруг... Крик ужаса вырвался из наших уст, как один голос. Перед нами стояли человек 20 с голыми саблями и с криком «жиды, где ваш Бог?» бросились избивать, терзать и мучить нас. Я и моя подруга выбрались из этой комнаты и вышли на заднее крыльцо, полагаясь на произвол судьбы. Вслед за нами вышли двое, и мы уже издали слышали их голоса: «Куда делись молодые?» — и перед нами предстали 2 зверя с глазами, налитыми кровью. Меня они приняли за русскую прислугу, и я, желая подтвердить ихнее заблуждение, крестилась и читала «Отче Наш». Подругу мою они звали с собой. Долго она молила их о пощаде: «Добродії, у вас матери, жены, пощадите меня ради них». Но они были неумолимы и все звали ее с собой. «Убейте меня, но я не пойду с вами», — раздались несколько револьверных выстрелов, и, когда я очнулась после обморока, возле меня сидела моя подруга, нагнувшись, с полуоткрытыми глазами, и если б не струйка крови из ее шеи, можно было подумать, что она присела отдохнуть. Мир праху твоему, бедная целомудренная сестра.

Подписала X. Шафир.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 44-44 об. Копия.

№ 45. Запись рассказа подростка И. Ленциера уполномоченным Киевской комиссии Евобщесткома по Немировскому району Лившицем о погроме отрядом Соколовского в м. Печара Подольской губ. 12 июня 1919 г. 31 мая 1921 г.[220]

Показания 13-летнего мальчика Исаака Ленциера, потерявшего во время погрома дедушку, бабушку, отца, мать, трех сестер и одного братика полугода.

Погром произошел 12 июля 1919 г.[221]

[216] Что (идиш, искаж.).

[217] Так в документе; здесь и далее имеется в виду м. Печара.

[218] Датируется по сопредельным документам.

[219] Имеется в виду еврей — выходец из Литвы.

[220] Датируется по сопредельным документам.

[221] Как следует из документа № 43 уполномоченного по Немировскому району Лившица, в показаниях Ленциера ошибка в датировке месяца событий.