Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

№ 242. Сообщение уполномоченного ОЗЕ Е.С. Рафалькеса в ЦК ОЗЕ о нападении балаховцев на м. Хойники Речицкого уезда Гомельской губ. 9 ноября 1920 г. 29 ноября 1920 г.

Уважаемые товарищи.

Рассказ врача-очевидца, христианина (доктор...)[618], при погроме и убийствах балаховцами в м. Хойники.

Налет кавалерийского отряда балаховцев в 60 чел. на местечко был совсем неожиданный. Выехал [всадник] с черным флагом с эмблемой на белом посередине: Б. Ж. С. Р. (Бей жидов, спасай Россию). Лавки, дома закрылись, на улицах ни живой души. В первый день убили двух крестьян за грабеж общинного сарая. На другой день двое евреев вышли на улицу, были остановлены всадником с приказом немедленно открывать лавки, но не успели они что-нибудь сказать, как были изрублены шашками. Это был сигнал к началу погрома и убийств. Между тем кругом местечка ждали уже крестьяне окрестных деревень с подводами. Было убито до 75 чел. без разбора стариков, детей и женщин. На третий день вдруг ушли, а крестьяне продолжали грабить и убивать. В этот день было убито до 25 чел. Выступили тогда два священника и представители мещанства, которым удалось приостановить погром и убийство. Прибыла наша конная разведка, но, к сожалению, и те остановились пограбить. Сдирали меховые шапки с голов, снимали обувь, пальто, расположились в домах, угрожая хозяевам квартиры не хуже балаховцев. Только с прибытием пехоты несколько успокоились. [Евреи] бежали без оглядки, родители теряли детей: все пешком. Крестьяне ни за какую цену не давали подвод, боясь за своих лошадей. Было что-то кошмарное и помимо погрома. Весь тракт на расстоянии 4-5 верст усеян был бегущими и падающими. Одна семья из 5 чел. укрылась в доме одного знакомого крестьянина, но были открыты другим крестьянином и все 5 чел. были убиты.

В губэваке никаких сведений о Хойниках не имеется. Что там теперь — сведений у меня нет^{383}.

Я считал нужным и долгом [передать] вам этот рассказ.

С совершенным почтением, доктор Рафалькес.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 455. Л. 73. Копия.

№ 243. Доклад инструктора Белорусской комиссии Евобщесткома А. Найдича в Евобщестком о пребывании С. Булак-Балаховича в г. Мозыре Минской губ. в октябре-ноябре 1920 г. Не позднее 2 декабря 1921 г.[619]

Мозырь.

<Выдержка из доклада Найдича>[620] Арона, 37 лет (инструктор Евобкома).

В феврале 1918 г., перед прибытием немцев, большевики оставили город. На время безвластия еврейские соц[иалистические] партии образовали самооборону (главным образом Бунд и Фарейнигте^{384}) в составе 200 чел. В город до немцев прибыли петлюровцы — человек 20 — во главе с Субботским и Луценкой. Они хотели арестовать начальника самообороны Нохима Фельдмана, но отряд отказался его выдать. Затем Луценко прибыл на заседание представителей Городской думы и земства и стал придираться, что тут много большевиков и жидов, в особенности он придирался к гласной Гене Горелик и Эстер Урецкой. Настроение стало тревожное, и соединенное заседание решило послать представителей к немцам с просьбой возможно скорей занять город. Поехал Фаевич (русский к[онституционный]-д[емократ]) и Кацнельсон (сионист); они обратились к немецкому генералу, который расспрашивал о населении г. Мозыря, сказал, что слышал, что тут много рабочих и среди них много большевиков, но все же согласился занять город. В ту же ночь немцы заняли Мозырь. Еврейское население успокоилось. Немцы пробыли здесь до декабря, а потом вошли большевики^{385}. В марте вступили петлюровцы (29 марта 1919 г.), за два дня до прибытия петлюровцев 27 марта на бойню отправились резник Мойше-Хаим и 2 мясника: Линович и еще один, по дороге они встретились с отрядом петлюровцев, который обыскал их. Обнаружив у них ножи, петлюровцы начали над ними издеваться, истязали их, а потом застрелили их, а также одного служащего на бойне. Это были первые четыре жертвы в Мозыре. Когда петлюровцы вступили в город, они тотчас же убили женщину Гамбург, лет 45, больше жертв не было, зато начался открытый грабеж еврейских квартир и лавок, который продолжался до 12 час. утра следующего дня. Офицеры, однако, начали принимать меры против грабежей, убеждая солдат прекратить их. Офицерам помогали некоторые русские люди во главе с бывшим помощником исправника и помощником начальника милиции Чумаковым, который всячески старался остановить погром. Комендант города предложил председателю думы Семенову созвать заседание думы, избрать охрану и приступить к работе. Город успокоился. 2 апреля петлюровцы оставили город, причем отступление произошло без эксцессов. В город вошли советские войска. В марте 1920 г. вступили в Мозырь польские войска^{386}. Сейчас же легионеры рассыпались по городу и начали грабить евреев. Группами заходили в еврейские квартиры, забирали все, что было, были также случаи избиений. У меня в квартире были несколько раз, ограбили все. Грабеж продолжался 2 дня. Потом погром прекратился, началась ловля исключительно евреев на работу. Ходили по квартирам, ловили по улицам евреев, при этом избивали прикладами, резали бороды и т.д. Так продолжалось 2 месяца, потом евреи образовали комитет по урегулированию назначений на работу. Поляки обращались к комитету за известным количеством рабочих, которых комитет доставлял. Но помимо комитета [поляки] продолжали евреев ловить на работу. Состоятельные люди откупались, а бедняки вынесли на себе всю тяжесть работ. Вообще поляки не брали на работу хорошо одетых евреев, а охотились исключительно за бедно одетым элементом. В Мозыре образовался Американский комитет^{387}. Я состоял членом его. Гражданская польская власть очень скверно относилась к Комитету и всячески тормозила его работу. В конце мая 1920 г. в Калинковичах были арестованы три еврея: Соловьев, Кацман и <третий, фамилия которого неизвестна>[621], по обвинению в шпионстве; все трое были повешены в Мозыре в городском саду в 3 час. дня на глазах у многочисленной публики^{388}. В связи с этим началась антисемитская агитация. По городу были расклеены объявления, что вследствие того, что еврейская нация занимается шпионажем, выдача пропусков евреям прекращается, и в дальнейшем будут применены суровые репрессии^{389}. Объявление было подписано командующим генералом Сикорским^{390}. Объявления были напечатаны на польском и русском языках; все другие объявления и приказы властей в то время печатались на одном только польском языке. Американский комитет решил послать делегацию к генералу Сикорскому в составе председателя Комитета присяжного пов[еренного] Лиокумовича и членов Президиума доктора Офингенда^{391} и Бабицкого. Генерал Сикорский заявил делегации, что он был неправильно информирован, и обещал отменить приказ, однако приказ не был отменен, пропусков не давали, и вообще отношение к евреям стало значительно хуже^{392}. В середине июля поляки начали эвакуировать город. Началась дикая ловля евреев на работу, сопровождавшаяся глумлениями и издевательствами, потом начался вновь открытый грабеж еврейского населения. <По ходатайству представителей еврейского населения была организована Рада>[622] из евреев и христиан, которая должна была осведомлять власть о положении в городе на предмет принятия мер против погрома. Рада, однако, ничего не могла сделать, и грабежи продолжались до самого ухода поляков. Грабежи происходили на глазах офицеров, которые совершенно не реагировали на действия солдат. Перед отступлением поляки повесили двух евреев: Фишмана, поссорившегося с одним офицером и обвиненного последним в том, что он предложил ему остаться в Мозыре и достал ему костюм для переодевания, и крестьянина-хуторянина за то, что отказался предоставить полякам подводу. Ночью в конце июня поляки ушли, причем подожгли предварительно железнодорожные деревянные мосты. Тушить мосты не пускали. Красные войска вступили в город при исключительной радости населения, измученного польскими грабежами и издевательствами. 13 июля в Мозырь прибыла передовая агентура Особотдела 37-й[623] дивизии во главе с Гладковым. Отряд арестовал членов Американского комитета, в том числе и меня, а также члена Рады и магистрата. Ревком и парткомы КП и соц[иалистической] партии потребовали нашего освобождения. Нас обещали выпустить, но ночью нас увели из Мозырской тюрьмы и отправили в Глуск в Ревтрибунал. Нас обвиняли в том, что Американский комитет был органом Антанты для контрреволюционной пропаганды и будто председатель Комитета ездил в Варшаву для переговоров по этому поводу с Пилсудским. Ревком и профбюро послали специальную делегацию к [начальнику] Особотдела 57-й дивизии об освобождении нас. В делегацию вошли: Гурецкая, Брикман и Писгорский. [...][624] велел оставить нас в Домоновичах, пока делегация предоставит дополнительные документы. Назавтра в Домоновичи прибыл Гладков. Узнав о том, что нас оставили в Домоновичах, он обратился к [...][625] и добился того, чтобы нас отправили в Глуск в ревтрибунал. Когда делегация вернулась в Домоновичи и не нашла нас, она пустилась вслед за нами и нашла нас в Озаричах. На этот раз в делегации были: Гурецкая, Лиокумович, Факторович и Сиротин. Они передали бумаги в Особотдел и вернулись обратно. Они вернулись в Мозырь и отсюда обратились в Гомель и Смоленск с ходатайством об освобождении. В Глуске нас продержали неделю. Чумаков был приговорен к расстрелу за службу в полиции, остальных через неделю выпустили. 9 октября[626] узнали, что балаховцы надвигаются на Мозырь. Утром сотрудникам ревкома было сообщено, что 3 полка балаховцев перешли на сторону советских войск и что опасаться нечего. Днем настроение стало тревожное, но ревком отдал приказ никого не пускать через мост. В 5 час. вечера балаховцы вступили в город. Крестьянское население радостно встретило балаховцев, но евреи попрятались по квартирам. Сейчас же начался погром с массовыми изнасилованиями, избиениями, издевательствами и убийствами. Офицеры участвовали в погроме наравне с солдатами. Незначительная часть русского населения грабила лавки, вскрытые балаховцами. Всю ночь по городу стояли душу раздирающие крики. Я лично сравнительно мало пострадал, так как был в доме русского (Бежика), который просил балаховцев не трогать нас.

На следующий день ко мне явился в сопровождении солдата Мойше Ельник и сообщил, что у него на квартире комендант. Он велел ему созвать состоятельных евреев, собрать значительную сумму, а то погром повторится в более жестких формах. Я, Руховский и Айзенберг пошли к Ельнику. Там мы увидели польского офицера, лет 50-ти, который позвал нас к себе наверх. Он предложил заходить по одиночке. Первым зашел Руховский, как знающий польский язык. Офицер предложил ему дать 100 тыс. руб. царскими, и тогда мы можем находиться у него на квартире и спастись, в противном случае он ни за что не ручается. Он дал час сроку. Руховский передал нам об этом, мы поняли, что это не комендант города, и ушли. Балаховцы пригласили нескольких христиан для выбора Городской управы. На собрание случайно попали 2 еврея: Дрель и [И]зель. Была избрана временная управа из 5 чел. русских и начальника милиции. На третий день я узнал от пожарных, что мой тесть Герц Кройник убит. Я пришел к нему на квартиру, она была вся разгромлена, он лежал в коридоре второго этажа в пальто, фуражке и сапогах. Я пошел к коменданту просить разрешение на похороны. У коменданта было много евреев, хлопотавших о возвращении коров. Он их прогнал, одной из пристававших женщин он грозил винтовкой. Комендант мне дал разрешение на похороны, но все боялись. Тогда я взял начальника района и пошел с ним. Тогда удалось раздобыть трех человек и похоронить тестя. В это время стали привозить трупы, они были так изуродованы, что их невозможно было узнать. В течение дня мы похоронили 16-17 чел. Вечером, возвращаясь домой, я встретил начальника милиции, который пригласил меня прийти вечером на заседание, в котором будет участвовать Савинков^{393}. Я заявил, что устал. Тогда он предложил прийти на следующий день на общее собрание в гимназию. Назавтра в субботу в гимназии собралось человек 100 евреев. Пришли Балахович и Савинков. Первым говорил Балахович. Он заявил, что рад, что он видит евреев, потому что настроение армии было в отношении Мозыря ужасное. Он заявил, что он не против евреев, а против коммунистов, что кающихся коммунистов он прощает, как, например, в Турове. Вообще в погроме виноваты красноармейцы, провоцирующие с целью поднять шум в заграничной прессе в преувеличенном виде. Будет объявлена свобода торговли, и население заживет хорошо и сытно. Потом выступил Савинков. Он начал успокаивать евреев, говоря, что и русские пострадали. В передовых рядах красных всюду находят евреев, но все же все будет спокойно. Евреи должны помогать армии, есть специальный еврейский отряд Цейтлина, который будет охранять евреев и, несомненно, в Гомеле все будет благополучно. Никто из евреев ничего не ответил. Через пару дней меня и еще несколько человек вызвали в депо и сообщили, что прибыли представители Политического комитета Белорусской Рады^{394} и просят явиться представителей еврейского населения. Мы пошли: я, Л.Н. Шапиро, доктор Наскин, доктор Лиокумович, Дрель и Раковский. Нас приняли Адамович^{395} и Алексюк^{396}. Они заявили, что они считают нынешний состав управы несоответствующим своему назначению, так как она вся состоит из русских. Ввиду того, что большинство населения составляют евреи, они должны иметь [представителей] в управе. Поэтому они предлагают созвать собрание евреев, на котором наметить 10-12 кандидатов из различных евреев — групп ортодоксии, рабочих, интеллигенции, — представить им этот список, и они назначат из этих кандидатов несколько человек в управу^{397}. При этом они заявили, что стоят на почве широкой демократии. Когда мы стали указывать о происшедшем погроме, они ответили, что это недоразумение и что в будущем все будет хорошо. На следующий день состоялось собрание, на котором были намечены 10 кандидатов. Список был представлен Алексюку, который утвердил 4 чел., так что евреи остались в меньшинстве. Утверждены были только представители ортодоксии и интеллигенции, представители рабочих не были утверждены. Вообще в управу вошли 5 крестьян-белорусов и 4 еврея. На первое заседание управы явился Алексюк и приветствовал его на белорусском языке. На следующий день началось отступление балаховцев. Они захватили с собой несколько христиан и 4 евреев и убили всех в 2 верстах от города^{398}.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 459. Л. 2-3. Заверенная копия.

№ 244. Из записи рассказа делопроизводителя еврейского отряда армии С. Булак-Балаховича о прапорщике Цейтлине. Не позднее 1 октября 1921 г.[627]

Прапорщик Цейтлин.

Материалы, присланные из эпидотрада.

Приблизительно через месяц после вступления поляков в Туров сюда прибыл прапорщик Цейтлин, еврей лет 25-ти. Согласно докладу, представленному Цейтлиным Савинкову (этот доклад я писал, так как впоследствии служил делопроизводителем у Цейтлина), он в Пинске набрал 300 еврейских добровольцев, из коих человек 80 бывших участников русско-германской войны. Однако поляки выгнали еврейский отряд из занимаемого им помещения. Это повлияло на добровольцев, и они разошлись по домам.

Цейтлин родом из Могилевской губ., он был командиром одной из советских частей и в Пинске попал в плен; три дня он скрывался, а потом он пришел и заявил, что знаком с Савинковым и хочет с ним повидаться. Дело в том, что Цейтлин был юнкером при Керенском и позже участвовал в савинковском восстании в Ярославле^{399}. Савинков принял его и уполномочил организовать еврейские отряды при армии Балаховича. Цейтлин открыл в Пинске запись добровольцев и просил разрешение на образование отряда в 900 чел. Ему разрешили меньшее количество^{400}, но вследствие успешности записи он вновь вошел с представлением о разрешении набрать 900 чел.

На этот раз ходатайство его было удовлетворено. Однако, благодаря инциденту с поляками, отряд распался, и он уехал в Давид-Городок. Там выпустил он ряд воззваний к еврейскому населению, но поляки приказали ему выехать вместе с балаховцами. Цейтлин говорил, что он по этому поводу послал протест в Лигу Наций. Он уехал из Давид-Городка в Туров один, остановился у духовного резника[628] и просил указать лицо, не причастное к большевизму. Ему рекомендовали меня. Он пригласил меня к себе и предложил поступить к себе в дружину. Я заявил, что в дружину не пойду, но что согласен служить делопроизводителем, если он будет платить мне ежедневно и давать одежду. Он согласился.

В Турове в тот момент было тревожное настроение. И вот группа евреев — человек 50 молодежи — решила записаться добровольцами в дружину Цейтлина. Они хотели таким образом составить еврейский отряд, чтобы отомстить по деревням за убитых евреев и охранять евреев в городах при дальнейшем отступлении балаховцев. Однако никто из них не записался, я сам многих из них отговаривал. Наконец явилось 7 круглых сирот, родители которых были убиты балаховцами, 16-17-летние юноши, которым нечего было есть, и просили записать их в дружину. Цейтлин тогда велел написать доклад Савинкову, что поток добровольцев начался и не достает только амуниции. Вскоре и эти 7 дружинников ушли^{401}. Через несколько дней три екописта[629] были приговорены к расстрелу. По ходатайству Цейтлина приговор был отменен при условии, что осужденные вступят в армию Балаховича. Когда их вывели к расстрелу, Балахович вышел и сказал: «Вас следовало бы расстрелять: при большевиках вы были коммунистами, при нас — сионисты. В армию вы не идете, у вас есть офицер-жид...». Потом Балахович крикнул Цейтлину: «Я Вам уже дал трех дружинников», — и отпустил осужденных. Цейтлин носил бело-голубую фуражку с Моген Давидом (Щит Давида) и перышком, был набожен, аккуратно молился. Он вел агитацию по деревням, обещал вернуть все награбленное и все твердил, что он будет еще комендантом г. Турова; он выпустил целый ряд прокламаций, но агитация его не имела никакого успеха. Между прочим в беседах со мною он не выказывал особой враждебности к большевизму, даже несколько раз расспрашивал, что с ним сделают большевики, если он останется. Я его спросил, как он может действовать в пользу погромщиков. Он ответил, что это все зло происходит от окружающих Балаховича лиц. Когда балаховцы были уже под Гомелем, в Туров приехал из Варшавы полковник — военный корреспондент — для ознакомления с военной дружиной и, прочитав все материалы, остался недоволен прокламациями Цейтлина и предложил ему выпустить такое воззвание: «Братья-евреи, уже настал час, когда все евреи мира узнали, какое зло им причинили отбросы старых комиссаров из евреев. Правда, мы, честные сыны Израиля, понимаем, что в комиссары попадают не только евреи, а значительное количество их составляют чисто русские люди — христиане. В минуты ожесточенной борьбы [...][630]

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 461. Л. 36. Копия.

№ 245. Запись рассказа врача А.Н.[631] о беседах с Б. Савинковым в г. Мозыре Минской губ. в ноябре 1920 г. Не ранее 20 ноября 1920 г.[632]

Накануне прибытия балаховцев у меня в квартире поселилась сестра милосердия Ададьина (русская) и фельдшер Томашевский (поляк). Вся семья ушла из дому, я был в больнице. Борис Савинков прибыл в Мозырь в 8 час. вечера, через два часа после прибытия балаховцев^{402}, и остановился в моей квартире. Тут же разместились полковник и низший командный состав. В ту же ночь они начали искать в квартире спирт, нашли пузырек с грязным спиртом (после промывания шприцов) и выпили его, пил также и Савинков. Савинков приставал к сестре Ададьиной, что она еврейка, и говорил ей: «Сознайтесь, вы еврейка или русская?» Она ему показала свой крест, и тогда он поверил, что она православная. Савинков узнал по кабинету, что здесь живет врач, и стал допытываться у Ададьиной, где я, говоря: «Он, наверное, коммунист и удрал». Он, по-видимому, догадывался, что я в больнице, и сестра все боялась, как бы балаховцы не отправились туда за мной. Ададьина сказала ему, что я беспартийный и что утром я явлюсь домой.

Утром в больницу пришел фельдшер Томашевский и сообщил, что у меня на квартире все обстоит благополучно, выпили только эфир и спирт. Вообще же в городе, сказал Томашевский, плохо — грабят все, причем в грабеже принимает участие и Савинков — ему приносят награбленное домой. Ночью солдаты приносили золотые вещи и показывали Савинкову, некоторые, по-видимому, наиболее ценные, он оставлял у себя, а остальные отдал солдатам. Савинков сказал одному солдату: «Ты же знаешь, что у меня нет носовых платков, почему не приносишь?» «Слушаюсь, господин министр», — ответил солдат и через полчаса принес дюжину шелковых платков (впоследствии оказалось, что платки эти выбраны у врача Л.).

Полковник сказал одному солдату: «Чего не приносишь мне сапог?» «Слушаюсь, господин полковник», — ответил солдат, зашел в соседнюю комнату, взял из-под кровати желтые сапоги моего брата Л. и принес их полковнику. Фельдшер закончил свой рассказ следующим образом: «На основании всего этого я не гарантирую, что Ваша квартира уцелеет и, вообще, это — форменная банда».

Через час пришла Ададьина, рассказала обо всем происходившем у меня на квартире и изложенное выше, добавив, что за мной придут два офицера, которым Савинков приказал не трогать меня и доставить меня на квартиру под своей охраной. «Вы не бойтесь, я клялась честью и крестом, что Вы беспартийный, и Вас не тронут, можете смело идти. Вы его только называйте господин министр».

Вошли 2 офицера и пригласили меня. Я пошел с ними. По дороге офицеры просили указать, где можно достать спирт. Когда мы пришли на квартиру, офицеры доложили обо мне Савинкову. Он просил несколько подождать. Через 5 мин. он пригласил меня в комнату сестры Ададьиной. Сестра представила меня. «Очень приятно», — сказал Савинков. Он был очень хорошо одет — в русской гимнастерке, в немецких брюках, без шапки и без оружия. Он попросил сесть. Между нами произошел следующий разговор.

Савинков:

— Моя фамилия Вам, вероятно, известна. Я — Борис Савинков, состою в партии с.-р. с 1902 г.

[618] В тексте оставлен пропуск, фамилия очевидца не указана.

[619] Датируется по дате поступления доклада в Евобщестком.

[620] Часть текста, заключенная в угловые скобки, написана от руки.

[621] Часть текста, заключенная в угловые скобки, вписана от руки.

[622] Часть текста, заключенная в угловые скобки, восстановлена по сб. док.: Материалы об антиеврейских погромах. Серия 1. Погромы в Белоруссии. С. 60.

[623] Ошибка в тексте; следует: «57-й».

[624] Должность или фамилия не читается.

[625] Должность или фамилия не читается.

[626] Ошибка в тексте, следует: «9 ноября». 10 ноября 1920 г. г. Мозырь был занят балаховцами.

[627] Датируется по времени поступления документов о погромах, собранных 2-м сводным санитарно-эпидемиологическим отрядом Наркомздрава РСФСР в НКН БССР.

[628] Так в документе.

[629] Имеются в виду члены ЕКОПО.

[630] На этом текст обрывается, его продолжение в деле отсутствует.

[631] Автор записи не установлен. В документе инициалы врача были исправлены на вариант «N.N.».

[632] Документ датируется по времени освобождения г. Мозыря.