Сова (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не похож, — вторит ей Драко. — Я знаю, что не похож. Я же быть хотел министром, ну или заместителем хотя бы. И посмотри на меня теперь. Твой муж министр, а я так — с косой хожу и в плаще, обеспечиваю приговор, от которого ты хочешь защитить.

Мари не прерывает, смотрит молча и выжидательно. Не поторапливает, но и не позволяет думать, что разговор окончен. Она не получила ответа на заданный вопрос.

— Выбора не было. Когда Уизли свой пост заняла. Тео сказал — либо это, либо жизнь в лачуге.

Драко замолкает, методично прокручивая стакан. Звук стекла о деревянную поверхность обеденного стола режет слух, но Мари не двигается, ничего не говорит, почти не дышит даже. Чувствует, есть что-то ещё.

— Астория тогда беременна была, мне нельзя было. Помню как сейчас нас с Грейнджер разговор — помню костюм, в котором я пришел — далеко не новый и потому стыдливо скрытый полами лучшей мантии. Кабинет, сопоставимый по площади со всей квартиркой, которую мы снимали с Асторией. А еще то, что я все же на свободе. Грейнджер старательно обходила неприятные для моей гордости моменты, что заставляло их проступать еще четче.

— Мистер Малфой, скажу вам откровенно, профессия пока сталкивается с непониманием со стороны волшебного сообщества… — напоминанием, что дни славы семейства Малфоев в прошлом и теперь мне считают возможным предлагать место, от которого отказываются другие.

— Я изучила результаты ваших СОВ и ТРИТОНов и нахожу их достаточными для этой должности… — констатацией того, что иных достижений у меня нет.

— Работа достаточно высокооплачиваемая… — отзвуком моих тогда финансовых трудностей.

— Кроме того, это весьма перспективное место, с возможностью дальнейшего карьерного роста с увеличением штата и появлением соответствующей коллегии… — намеком, что никто другой на сколь-нибудь значимую должность в Министерстве Магии меня не возьмет.

Нет, жизнь мою после войны хоть и нельзя было назвать безоблачной, но и тяжелой она не была. Нас с отцом оправдали, поместье сохранили за нами, несмотря на последовавшие за Победой конфискации. Вот только все вокруг восстанавливали разрушенное — Хогвартс ли, семьи, разнесенные войной — или пытались строить что-то новое, а я вдруг как-то оказался не у дел. Сумевшие наконец вздохнуть спокойно родители сычами засели в поместье, проживая оставшиеся деньги и годы. Иногда мне даже казалось, что такие, будто похороненные заживо и избавленные от необходимости что-то решать, они счастливы.

Но я счастливым себя не чувствовал. Впрочем, и снятая в Лондоне квартира, и работа, которую я нашел с некоторым трудом, этого не изменили. Даже беременность Астории. Жизнь текла своим чередом, и ей абсолютно не было дела до Драко Малфоя, что оказалось куда оскорбительней редких косых взглядов или невнятных оскорблений. Мне не ставили подножки ни в прямом, ни в переносном смысле слова, просто дороги, которые я с детства привык считать открытыми, внезапно ушли из-под ног. А потом… я согласился на эту должность. Только все равно выкидыш у Астории случился, а я застрял на должности могильщика.

Мари сдержала любые комментарии, и Драко был ей благодарен. Не хочет он сейчас слышать никаких соболезнований или извинений, для этого уже поздно, слишком много лет прошло. Осталась тупая боль потери, которая никуда не уйдет, и назойливая мысль, что он сейчас не там, где хочет быть, а там, где обязан. Он сейчас не тот, кем хочет быть, а тот, кем должен.

— Черт, — изрекает наконец Мари. И Малфой с ним внутренне соглашается. Драко вновь берет в руки бутылку, и в этот раз Мари не отказывается от предложенного алкоголя.

— А ты? — спрашивает он в тот самый момент, когда она проглатывает обжигающую горло жидкость, заставляющую закашляться. Мари поднимает на него тяжёлый, тёмный взгляд. Драко знает, что та не хотела этого вопроса. Но раз уж у них сегодня вечер откровений, кого вообще волнует, на какие вопросы они хотят отвечать?

— Мы что, играем теперь в вопросики? — язвит она, потому что свою историю выкладывать на стол перед Малфоем ей не хочется, она почти физически не может. Ее история — это всё еще история про настоящее. Если у Драко его личная драма осталась в далёком прошлом — сколько лет прошло, пять? Больше? — то для Мари ее личная драма была неотъемлемой частью каждого грёбаного дня.

— Да, Сарвон, играем в вопросики, — Драко абсолютно спокоен и не отводит взгляда, когда Мари Нотт смотрит на него уничтожающе. — Честность в обмен на честность, все как у взрослых. Ответишь на мой вопрос, можешь задавать следующий, и я, как ни крути, буду отвечать честно.

Ей хочется рассмеяться, послать манерного Драко, встать и уйти, но. Вместо этого она вцепляется тонкими пальцами в стакан с янтарным жидким ядом и опрокидывает жидкость в себя. Она знает, вечер искренностей, да ещё и приправленный алкоголем, ни к чему хорошему не приведёт. Но Мари упёртая и чертовски азартна— мысль о возможности задать Драко ещё один вопрос без права на ложь манит, и та скрипит зубами.

— Окей, и что, ты хочешь знать, как я попала в защитники? А ответ через постель уже не устроит? Тео подсуетился я имею в виду. — Мари следит за тем, как смеётся Драко, и думает, будет ли тот так смеяться, когда узнает всю историю? Мари тошно и муторно выталкивать из себя эти острые честные слова, но он же хотел. Хотел честности. Вскрываться, так всеми картами.

Слова горчат в горле, коньяк горчит на языке, горькая усмешка обжигает губы. Мари шумно выдыхает и поднимает пронизывающий свой, перепелино-крапчатый, искрящийся взгляд на Малфоя. Говорит так, не отрывая глаз. Про то, что ей надо освободить отца-маггла, про всю ее ответственность перед братьями, которые отдали жизни за то, чтобы она не узнала о том, что выбор давно сделали за нее. Про обещание Тео и потерю магии. Мари взмахивает палочкой и кричит Империус, кричит Авада, кричит, давясь всем этим — Левикорпус, Сектумсепра, Алохоморра, кричит детские заклинания вроде «Зайчик-зайчик, не ленись, а шнурочек завяжись». Драко трогает ее за руку, проверяя, действительно ли в ее руках палочка, действительно ли она пробует колдовать.

В этот наэлектризованный момент Мари кажется, что ему на грудь ставят раскалённый утюг. Вдохнуть не выходит, как ни старайся, а точки соприкосновения полыхают так, что прожигают мгновенно до пепла, и никакой огнетушитель уже не поможет. Мари так и смотрит испытующе на Драко, взгляда не отводит, не моргает почти.

Рука, которой Мари крепко, до побелевших костяшек пальцев, сжимает край палочки, судорожно дрожит от напряжения, и она выпускает теплое дерево из пальцев, позволяя палочке упасть вниз. Вместо этого она ощущает руки Драко на своих.

Губы дрожат, когда она пытается улыбнуться, и не может отделаться от мысли, что эту нежность она украла, не заслужила её, это милостыня, которую она, как попрошайка у белокаменных стен святого храма господня, получила, смачно приправленную жалостью. На деле же ещё мгновение — и в глазах, на губах, на кончиках этих едва ощутимо ласкающих пальцев будет искриться отвращение. Попрошаек никто не любит, их жалеют, их могут секундно приласкать, как бездомных животных. Не больше.

— Наверное, не стоило мне в магическом мире оставаться, как считаешь? Никто не любит сквибов, эти жалкие отбросы магического общества, которые только и ладят что с кошками?

Мари хочет зло рассмеяться, она выплёвывает эти слова, выбирает самые грязные и противные выражения. Так, чтобы не было больше жалости в глазах напротив, чтобы не было нежности в горячих пальцах.

Драко словно обмирает. Он сейчас больше похож на восковую фигуру — идеальная копия настоящего человека, вот-вот пошевелится и сделает что-то, но нет. Его призвание — замершее движение. У Мари болят глаза, она боится моргнуть, потому что, кажется, тогда по щеке покатится слеза, так долго она держала глаза открытыми, боялась оторвать взгляд от лица человека напротив. Сердце в груди уже не стучит, не бьётся, не сокращается. Каждый удар — как оглушительный, всесотрясающий удар гонга, заставляет всё тело дрожать, даже вздохнуть не даёт. Мари хочется закричать, зарычать, сказать — сделай ты уже что-нибудь! Ударь, оскорби, скажи выметаться, засмейся, что угодно!

Вместо того, чтобы что-то сказать, Драко скользит рукой вверх по ее шее, укладывая ладонь Мари на затылок, зарывается пальцами в жёсткие медные волосы, тянет на себя, заставляя склониться, заставляя уткнуться лбом ему куда-то в плечо. Мари позволяет себе наконец закрыть глаза. Это не объятия, не близость, это — шанс для них обоих спрятать свои чувства. И Мари признательна Драко за это мгновение передышки, за эту возможность перевести дух.

Драко оглаживает пальцами ее загривок, и Мари чувствует себя как послушный пёс, которого приласкал его хозяин.

— Почему ты никогда не говорила? — голос Драко звучит хрипло, словно это первые слова, которые он произносит после того, как много лет держал обет молчания.

— А что бы это изменило, если бы сказала? — глухо отвечает Мари и чувствует, как усмехается Драко. От него пахнет до боли сладко, приторно сладко, совсем не как от Тео. Немного — мускусным одеколоном, чуть больше — костром, еще немного — алкоголем и сигаретами, и сильнее всего, пряно и терпко — им самим.

Легкие горят, когда она наконец наполняет их воздухом. Мари чувствует себя сейчас изломанной марионеткой, не умеет сообразить, что делать со своим телом, чувствует, что если Малфой сейчас отстранится, лишит еее единственной точки опоры, она так и обрушится грудой перекрошенных костей к его ногам. Она поднимает руки и укладывает их Драко на плечи, словно в поиске поддержки. Малфой мгновенно перехватывает ее запястье и мягко оглаживает большим пальцем остро выпирающую косточку, словно успокаивая. И Мари не может разобраться — мерзко ей от этой жалости или уже неважно?