Сова (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так бывает. А «правильно» и «неправильно», «хорошо» и «плохо» — слишком высокие и абстрактные понятия, им на кухне места нет.

— Джинни, ты изменяла когда-нибудь? — внезапно спрашивает Мари.

Джинни молчит некоторое время, критически рассматривая красные отметины на руках Мари. — Все изменяют. А те, кто говорит, что не изменяют, просто врут лучше остальных. Такая уж у нас кухонно-драматичная жизнь.

В ответ Мари нечленораздельно мычит.

— Вот тебе первое и настоящее правило измены: не надо пытаться убедить себя, что ты не отвратительный человек.

Джинни некоторое время задумчиво рассматривает осунувшееся, усталое лицо Мари. Вроде взрослая уже женщина, а выглядит, как замученный подросток. Разбираться, из-за чего или из-за кого с ней это — а к слову, что именно это, ее тоже не касалось — она не хотела, да и не вправе была.

— Я могу тебе сказать только, что измена — просто движения. Семья — это нечто большее. Это система.

Джинни говорит, Мари такая же как в школе — строит из себя взрослого и умного, а на деле не умеет справиться с простейшими проблемами. Мари пытается парировать, спрашивая — утверждая — что Джинни такая же, как все другие девчонки. Она и не спорит. Кивает утвердительно головой, использует обвинения в свой адрес как собственную броню. Мари смотрит на нее почти с восхищением.

В какой именно момент она начинает рассказывать про Тео и Драко, она не замечает. Просто внезапно обрывает себя на полуслове, стопорится, осознавая, что, про кого и кому говорит. И решает, что теперь уже бояться и судорожно отматывать взад пленку смысла нет.

На молчаливый вопрос Мари, который она задает Джинни одними испуганными глазами, со смехом говорит, что в этот раз ничего не скажет про Фреда, как тогда — в школе, и что готова вылушать.

Джинни говорит, — расскажи. Станет легче.

Мари думает, что легче ей станет, только если кого-нибудь из них двоих не станет, и все что было, есть и чего больше не будет между ними просто исчезнет. Будет списано за недостоверностью на бездоказательной основе. Но она рассказывает. Сумбурно и путано, перескакивая с одного эпизода на другой, мнется, подбирая слова, морщится.

Мари не просит у Джинни советов, а она и не пытается подсказывать — она честно играет свою роль случайного слушателя. Следует простому правилу «помоги, если можешь». И за это мысленно Мари определяет ее как хорошего человека. Ведь, кажется, именно по этому критерию и стоит раскидывать людей на плохих и хороших. В мире, где все давно пошло кувырком, где люди изменяют друг другу и отрекаются от понятий «правильно» и «неправильно», где проводить грань между дозволенным и недозволенным принято поверх собственного «так хочется». Джинни помогает, потому что может.

В глаза ей смотреть не хочется, Мари боится найти там жалость. Ей не нужны подтверждения постороннего человека, чтобы осознать, что она поступила плохо. Горло першит, и она сдавленно кашляет, когда думает о том, что, кажется, не жалеет ни об одном взгляде, брошенном украдкой, ни об одном касании, ни об одной поимке с поличным.

Когда Джинни наконец встает со стула, который при этом протестующе скрипит, казавшиеся и прежде густыми сумерки за окном превратились в непроглядную чернильную тьму. Она треплет Мари по волосам, скользит мягкой ладонью на щеку и приподнимает ее голову, вынуждая посмотреть на нее. Она говорит, что не вправе давать ей советы и что Мари нужно думать своей головой.

Драко почти раздражен — он приехал, им нужно поговорить, вместо этого — одно брошенное мрачно приветствите, больше напоминающее сюжет сюрреалистичного кино, и хмурое молчание. Оно физически ощутимо повисает в воздухе, словно едкая асбестовая пыль, и въедается в кожу, сушит глаза, не дает четко видеть. Его почти что хочется раздвинуть руками, но Драко сдерживается.

Порой кажется, разговаривать — совсем не их конек.

Их удел молчать, додумывать, дорисовывать каждый сам себе, брести по лабиринту недомолвок, как слепой, не видящий дороги, и глухой, не слышащий указаний.

И Драко мучительно тяготится этим упорным молчанием, мрачным взглядом, в котором — он что, должен уметь что-то читать в этом взгляде? — он не знает, что находит в глазах напротив, и потому спрашивает. И пусть, возможно, скорее всего, это не те слова, которые должны были быть произнесены в кухне, не те вопросы заданы, но у парня я внезапно не выходит составлять слова в предложения

— Ты знаешь, Джинни говорит, на кухне нет места драме. Кухонным должно быть только безразличие. Делать вид, что все в порядке. Разговаривать, улыбаться, есть, пить чай. Не задавать вопросов.

— Что еще, за Джинни? Поттер?

Они снова молчат.

Драко, кажется, весь кипит несказанными словами, невыплеснутыми эмоциями, и еле сдерживается, чтобы не разразиться тирадой. Мари же — Мари молчит пусто. И от этой пустоты внезапно не хочется ругаться, не хочется трясти за плечи, пытаясь — что? Призвать к ответу, растормошить.

Малфой смотрит на Мари, совершенно пустую, и понимает — ничего больше нет.

Неожиданно он чувствует — и в то же самое мгновение испуганно одергивает себя — но все равно чувствует, что его тяготит все это, и он жалеет, что тогда привез Мари с собой в Малфой Мэнор. Это напряженное молчание, изогнутые неумолимым вопросом плечи, это вранье и эти сложности — Драко не любит, чтобы было грустно, было больно и сложно.

Он внезапно думает, что с удовольствием бы сходил сейчас на джазовый концерт. Оставив все ненадолго, на пару часов всего лишь — да хоть на пару минут бы, отодвинув прочь странные фразы и тяжелые взгляды. Всего становится внезапно слишком много, все — Драко даже не может сам себе объяснить, что он толком вкладывает в это «все», просто — он от всего этого устал. От вечно грустной Астории, которая как будто помешалась на том, что теперь он ее бросит. От всей этой семьи, где ничего не выходит – ни любовь, ни дети. От работы, на которой он в третьих рядах, даже не во вторых.

Мари поворачивает голову. Не меняя положения тела, оставляя даже руки на коленях — немного искусственно напряженно, но так безопаснее. Поворачивается и смотрит прямо в глаза, спокойно и открыто. Драко больше не кажется одним из ее ночных кошмаров, теперь он — это просто он, сидит рядом, чуть касаясь своим коленом ее, смотрит во все глаза. И в них, широко распахнутых — совсем как Мари себе и представляла, отражается пламя фонарей. Огоньки подрагивают, вымазывая его всего липким и вязким охристым светом, затапливая вообще все вокруг этой теплой, почти янтарной охрой, и Мари вдруг кажется — это совсем другие они, это совсем другое время, это совсем другие жизни.

— Слушай, Драко, — начинает она хрипло. Руки все так же лежат на коленях, как приклеенные, так безопаснее. Она набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить, но заходится в приступе кашля.

— Подожди, — прерывает ее Драко, — не надо. Давай оставим все так?

Неожиданно хочется смеяться. Мари бы и сам рада был оставить все, как есть, все, как было когда-то давно, словно бы и не с ними уже. Но у нее шанса просто оставить все, как есть, нет, и она не собирается давать его Драко. Она знает — он не любит, когда сложно, но с другой стороны, а кому это нравится?