Сова (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бежать сквозь пыль, обломки, вспышки заклятий и смутные силуэты, которые я и не пыталась различать. Меня не волновало, кто вокруг и на чьей они стороне — без палочки я была беспомощна и бесполезна и могла пасть жертвой даже случайного заклятия. А потом я увидела эту — как ее? — Браун. Она была так обезображена, что я решила бы, что она мертва, если бы не проходящие по ее телу слабые судороги. Но главное — в руке у нее была зажата палочка. Это было лучше, чем все, на что я могла рассчитывать. И здорово мне помогло потом — отобранная у еще живой владелицы палочка признала меня хозяйкой.

Кэрроу говорит что-то еще, то захлебываясь словами, то, наоборот, будто теряя интерес к разговору, но Мари уже ее толком не слушает — что произошло потом, ей известно. Да и все остальное было известно. Это она оглушила тогда их. Она. Боясь убить невинных, она всего-то бросила легкое оглушающее и побежала дальше… Вообще, все это имеет крайне мало практической пользы. Оптимальная линия защиты была найдена почти сразу и написана на лице у Кэрроу в прямом смысле слова, но тем не менее странная сила заставляет ее говорить с ней снова и снова.

А еще — сомневаться в безупречности собственных решений. И это странно вдвойне, ведь Кэрроу ей ничуть не нравится, более того, ее общество отчетливо неприятно. В ее истории ей видится извращенная карикатура на ее собственную, и это вызывает к жизни давно погребенные мысли и эмоции. Те, что она заперла после Победы, после потери магии.

Если бы Мари спросили, в чем состоит самое большое ее разочарование в жизни, что бы она хотела изменить, то ответ был однозначен — саму себя. Не отец, не проклятье, не Победа разрушали ее — это делала каждая слезинка, пролитая после потери магии, эта свадьба с Тео, работа в министерстве, вся эта жалкая попытка скрыть то, что она из себя представляет теперь… Ее собственная слабость.

Она хотела счастья и любви для той, другой Мари, Мари Сарвон из ее представлений о том, какой она должен быть и какой является. Той, которая готова была ради друзей броситься в адское пламя, которая плевала на традиции и устои и которая так смешно вздергивала нос. Судьба Мари Нотт, в чьей шкуре она оказалась в итоге, волновала ее мало.

Испытывает ли что-то подобное Алекто? Смотрясь в зеркало и не узнавая себя, думая о том, что упустила, что не смогла? Что волнует ее больше: то, что она потеряла, или то, что была недостаточно хороша, чтобы это сохранить?

— Мне жаль, мисс Кэрроу, — в ее словах почти нет лжи, хотя неожиданный приступ эмпатии по отношению к другому живому существу и окрашен багровыми всполохами ненависти. За то, что заставила снова окунуться в давно отпущенное, развеянное прахом на ветру.

— Тебе жаль?! ТЕБЕ?! — гримаса ярости искажает уродливое лицо напротив настолько, что струпья и корки на нем лопаются, взрываясь брызгами гноя. Мари отшатывается от неожиданности и отвращения.

— Сидишь тут передо мной, защитничек! Чем ты лучше меня, чем? Чем ты заслужила то, что можешь расхаживать на свободе и даже «перспективное поле деятельности» под себя подмять? Тем, что твой отец не заставил тебя, потаскуху, получить метку? Что тебе плевать было на семью свою? Но ладно он, ладно. Ты-то при чем? Почему пощадили тебя, жалкую сучку, которая потом прибежала побираться на былом величии своего дома и дома Ноттов? Что? Такая сильная и независимая? Которая не смогла убить ни одного пожирателя? Думаешь, я не видела, как у тебя руки тогда тряслись? Ходуном ходили… Своего отца бы убила! На нем же крови больше, чем на мне до недавнего времени и моем брате вместе взятых!

Припадок, казалось, лишает Кэрроу последних сил, и она в полубеспамятстве откидывается на подушку. Мари молча наблюдает за ней. Злость уходит, раздражение не появляется, замолкает и жалость.

В момент какой-то кристальной ясности она смотрит на лежащую перед ней Кэрроу и видит в ней ту, кем она была когда-то. Просто чистокровную волшебницу, не слишком умную, не слишком сильную. Не задающую слишком много вопросов и не боящуюся крови.

Она бы убила, если бы было надо. Строго говоря, она это и делала, но без присущего тете Белле фанатизма, без холодного расчета Яксли или самолюбования Люциуса. Жестокости или осознанности в этом было не больше, чем в потрошении рогатой жабы. Механическое действие.

Просто служака с не тем господином. Из тех, что хотят урвать побольше, сделав поменьше, но и к заоблачным вершинам не рвутся. Сколько таких ходит по Косому переулку? Сколько их в том же аврорате?

Перед Мари лежит человек не лучше большинства людей — но и не хуже. И от нее зависит, насколько долго и мучительно тот будет умирать.

*

Близился суд. Ясности, как стоит поступить, не было, и жалость, как и эмоции вообще, не имели к этому никакого отношения. Дело было в принципе, в логике, которую в данном случае она не знала, как повернуть.

Мари была защитником. Ей следовало добиваться наиболее мягкого приговора для «Смит», а значит, использовать стратегию с неизвестным проклятием. Она была безупречна — колдомедики не смогут гарантировать способность Смит отвечать за собственные поступки. Даже использования Веритасерума можно будет не допустить — кто знает, как он среагирует с этой «Стра-а-ашной Темной Магией»? Бу-у!

Сама Кэрроу тоже ничего не сможет сделать — по напору, с которым она убеждала Мари обойти стороной вопрос ее внешности, она поняла, что об истинном положении дел она на суде не расскажет. И ей даже казалось, что она знает, почему. Признаться, что представительница чистокровного семейства, Пожирательница, побежала к презренным магглам, чтобы изменить внешность и стать красивой? Такого бы ее гордость не пережила. Алекто Кэрроу тихо презирали — свои, и боялись — чужие, но никто над ней не смеялся. Это бы убило ее, как боггарта.

Но…

Мари была защитником. Ей следовало представлять интересы Кэрроу, а ее главный интерес — умереть. Покинуть тело, этот предавший ее транспорт, причиняющий ей только боль. Мари была обязана находиться на ее стороне, а не умыть руки и пожелать на прощание, чтобы за ножами в Мунго опять кто-нибудь не уследил.

Мари была неприятна Кэрроу; все в ней — посредственность, уродство, то, какие мысли и воспоминания она в ней будила — требовало побыстрее разделаться с этим делом и забыть его как страшный сон. У нее был муж-министр и обед, который надо готовить, и новенький шкаф, в котором ей совсем не нужны были свеженькие скелеты.

Мари было жаль Кэрроу. Вся ее жизнь, нелепая череда развилок, на которых все пошло так, а не иначе, заставляла ее думать о жизни собственной. И хотя воздух был отчетливо едок, ей казалось, что впервые за долгое время она дышит полной грудью.

…Алекто улыбалась, когда зачитывали приговор.

*

Казни проводятся в специальном помещении в застенках Министерства Магии. Стылый камень, воздух с зависшими в нем частичками пыли, высокие и все равно давящие потолки. Или дело в атмосфере?

Кэрроу сидит на трансфигурированном для нее стуле, накинув глубокий капюшон мантии и скрыв лицо в тени. На суде она вела себя так же, выпрямив спину и старательно держа голову. Страшно представить, каких усилий это от нее требует.

У дальней от нее стены стоят несколько работников Отдела Обеспечения Магического Правопорядка. Его глава тоже здесь, комкает в руках мантию и часто моргает покрасневшими, но сухими глазами. Она не любит смотреть, как кого-то лишают жизни, но неизменно приходит, хотя наверняка могла бы и отказаться. Пытается что-то себе доказать?

Поттер застыл рядом с ней. Он кажется памятником самому себе, одной из до сих пор популярных фигурок национального героя. На суровом лице живут лишь глаза, взгляд постоянно перескакивает с Кэрроу на Фосетт. Та здесь, как родственник погибшей от рук подсудимой, и сжимает кулаки, но, в отличие от Уизли, от ярости. Мари кажется, что она могла бы растерзать убийцу своей семьи голыми руками и лишь тяжелый взгляд начальника удерживает ее от этого.

Теодор Нотт тоже тут, ей не надо это проверять, она чувствует на себе взгляд его голубых непроницаемых глаз, хотя, наверняка, для всех остальных он создал видимость, что смотрит на Алекто. Он министр и не должен проявлять пристрастность.

Все замерли в напряженном ожидании — казни в Магической Британии происходят слишком редко, чтобы к ним привыкнуть. Тем инородней смотрятся резвящиеся рядом Патронусы. Олень осторожно переступает ногами выдру, сверкающую и перетекающую с места на место, как ртуть. Мари все ждет, когда он наступит на льнущую к нему нахалку, но этого не происходит.