Кивнув, я ощутил приступ дискомфорта: как и каждый раз, когда речь заходила об этом. Что бы там Ким ни думал, я не испытывал энтузиазма по поводу поездки к отцу террориста, а затем и в тюрьму. Я мог бы спокойно отпустить его на миссию одного, пересидев в машине. В конце концов, Ким у нас был магистром психологии, ему удавалось находить пути соприкосновения с людьми.
Лично я испытывал проблемы на первом этапе коммуникации — передаче информации собеседнику. Но, разумеется, умолчал об этом. Нью-йоркский Энди действовал согласно принципу: ни шагу назад. Да и не хотелось, чтобы Ким посчитал меня трусом.
В этот раз мы решили работать под другой схеме: минимум показушности, никаких камер, сумок и штативов. У нас в запасе был всего час до выезда на работу. Мистер Канс потерял единственного сына два года назад и с тех пор старался не попадать в объективы, не давал интервью.
Мы понятия не имели, считал он сына виновным или копил злость на судебную систему Штатов. В газетах удалось накопать на Канса слишком мало информации, чтобы утверждать что-то определённое. Газетчики выяснили, что у отца с сыном были не ахти какие отношения и до теракта. Мистер Канс официальной работы не имел, занимался живописью, иногда подрабатывал вышибалой, жил один и длительных отношений с женщинами не имел.
Его квартира находилась на третьем этаже. Канс был, пожалуй, единственным жильцом, кто озаботился сохранностью имущества и поставил новую дверь. Остальные выглядели слишком ветхими: казалось, что для их разрушения достаточно просто коснуться ладонью.
Отец Дейла открыл сразу же. Он посмотрел на Кима, на меня и снова на Кима уже с улыбкой.
— Здравствуйте, господа. Вы пришли за картиной?
— Нет.
— А, понял: вы пришли заказать картину?
— Нет, мистер Канс, мы журналисты, — доброжелательно улыбнулся Ким пожилому мужчине с седыми волосами. Он напоминал молодящегося хиппи в футболке с надписью «НьюЙорк никогда не спит», штанах с кляксами краски и радужной застиранной повязкой на голове.
— Вы пришли написать про мои картины?
— Да, именно это мы и собирались сделать.
— Но… — начал было я, но Ким шикнул в мою сторону, не оборачиваясь.
Когда мы расположились в такой же творческой гостиной, как и сам Канс, до меня дошло – уловка. Ким соображал быстрее: он понял, что можно притвориться журналистами, интересующимися его хобби, и таким образом расположить к себе.
Художник сделал нам чай: по чашке травяного напитка каждому. Ким принял одну с благодарным кивком и спросил:
— Мистер Канс, скажите, сколько картин было продано после выставки в Сохо?
— Ого, вам это известно, — восхитился Майк.
Он загуглил, ответил я про себя.
Канс вернулся с кухни и вполовину не таким уверенным, каким туда уходил: видимо, до него наконец дошло, что придётся отвечать на вопросы и тщательно фильтровать слова.
— Картин продалось мало, но это и неудивительно: я больше рисую на заказ.
Он попросил нас подождать, пока закончит картину, ненавязчиво ввернув замечание, что можно было и предупредить. Но Ким, представляя собой непрерывный поток радости, сказал, что это вовсе не проблема. Он начал выхаживать мимо работ, даже делал пометки в блокноте, вынудив меня в итоге присоединиться. Я понял, чем Канс зарабатывал на жизнь: он перерисовывал знаменитые шедевры. Причём, вероятно, имел талант к копированию: «Мона Лиза» в его исполнении выглядела так же убедительно, как и «Постоянство памяти».
— Мистер Канс, вы пишете «Гернику»? — спросил Ким, заглянув за плечо художнику.
— Да, и предпочитаю углубляться в себя, когда занимаюсь. Пейте чай.
Мы напросились выйти на балкон, где полушёпотом обменялись своими впечатлениями от знакомства со стариком. Ким рассказал, что этот был типичным представителем творческой, но увядающей богемы. Таким постоянно нужно доказывать, не столько окружающим, сколько себе самому, что они чего-то стоят. Вот поэтому он и заставил нас ждать, а сам теперь писал и думал, что являлся важной персоной. Но лучше не спорить, не то будет хуже.
Ким закурил сигарету, и я уставился на его губы, мягко сжимающие фильтр.
— Похоже, он не очень-то горюет по сыну, — сказал я.
— Вряд ли они были близки — уж слишком разного поля ягоды. Я читал про его сына Дейла: тот был реальным затворником. А теперь посмотри на это. — Ким махнул в сторону Канса, почти пляшущего напротив холста. — За последний год он сумел выбить четыре выставки в не самых плохих выставочных залах Сохо. И это при том что он — на секундочку! — перерисовывает.
— Ого.
Ким отвёл сигарету от лица и посмотрел на меня, приподняв бровь. Я переживал, что люди меня не понимали, а с ним старался быть непредсказуемым намеренно. Ким вообще влиял на меня странно: я не любил сигареты, но именно в его пальцах они смотрелись так естественно.
— Это было так… ух.