— Убийства двухлетней давности выглядят как плод труда человека, — продолжил я, — желающего сделать всё как можно тише, не привлекая к себе внимания. Я имею в виду, не привлекая внимания к организатору, к тому, что может прослеживаться система. А то, что Химик творит теперь — может быть, он и не планировал так дразнить полицию и становиться известным на весь город, но, кажется, эта слава ему не мешает, преступления ведь продолжились.
— К чему ты ведёшь?
— Не верю, что дело в свидетелях: либо тот, кто организовал происшествия, работал с Химиком — то есть они были связаны, либо это его новый проект.
— Я вот о чём подумал: поговорим с родственниками стрелка из супермаркета, спросим его о фразе про кости, а потом поедем в тюрьму к Ллойду, расспросим его о смене показаний и яде.
Я неуверенно кивнул, это не укрылось от внимания Кима.
— Что?
— Детективы справились бы с этим лучше.
Ким скрестил руки на груди.
— Энди.
— Только не начинай со своим «Энди», — одновременно и недовольно высказались мы.
— Как ты хорошо меня знаешь.
Ким склонился к холодильнику, позволив изучать взглядом его поясницу и лениво раздумывать над расследованием. Как можно было бы убедить его отдать дело? А задница у него очень даже ничего — наверное, в спортзал ходит. Нет, Ким не позвонит Уолш, у него слишком большое эго. И задница красивая. Наверное, Ким считал полицейских тупыми, поэтому и взялся за это расследование. И о том, что я пялился на него сейчас, точно догадывался — с такой-то задницей.
— Ты не особо-то любишь виски, да? Как насчёт вина?
— Я думал, ты сделаешь чай.
— У нас будет время и для чая, но я… — Ким очаровательно смутился. — Дело не в том, что я хочу тебя споить. Сегодня выходной, к тому же День святого Патрика. А у меня хранится изысканное вино 1956 года; его обязательно нужно попробовать. И разве можно говорить об этом Химике столько времени на трезвую голову и не двинуться умом, а?
Я подозревал, что однажды различия в широте наших с Кимом знаний проявят себя. Он мог сколько угодно восхищаться тем, что я разбирался в ядерной физике и квантовом мире, но никто не отменял моего невежества в вопросах, назовём их так, настоящих мужчин.
— Вау, 1956 год, это просто нечто, — фальшиво восхитился я.
Ким удивился, затем рассмеялся и с разгону сел на стул рядом со мной.
— Извини. Понятия не имею, что это за вино. Мой друг из Иллинойса привёз его в качестве подарка, сказал: чтобы произвести впечатление на пассию, сообщи, что это тот самый 1956 год.
Я вздохнул, положив голову ему на плечо.
— Что скажешь?
— Ты произвёл впечатление, но пассия разбирается в винах не больше тебя.
***
Все шло к сексу, разве нет?
Уверен, кому бы я ни рассказал об этом (предположим, у меня были друзья), все бы твердили то же самое. Не скажу, что душа Кима была менее интересна, чем его тело, но планы я строил другие. Тем не менее, сидя в этот вечер на диване, я имел дело с его душой.
Всё началось с моего совсем невинного вопроса, в порядке ли Ким. Пока он ходил за вином, я заметил на полке помимо фотографий с семьёй и карточку, на которой были запечатлены радостные Ким и Кристофер. Я подумал, сколько раз Ким, должно быть, бросал на неё взгляд, вспоминая, что друга уже нет, начал размышлять, не скрывал ли он свою депрессию по этому поводу. После истории с Крисом я стал немного параноиком, чего уж тут.
Когда Ким вернулся, я стоял около этого фото, так что он всё понял.
Тогда я и озвучил роковой вопрос.
— Не хочу говорить о нём.
На этом моменте мой воображаемый друг наверняка бы посоветовал последовать воле Кима и поплыть на волнах алкогольного опьянения к близости, которой мы оба хотели. Но это же был Ким! Не парень из клуба, чьё имя я имел полное право не запомнить, не мальчишка для экспериментов в брошенном гараже или в кустах около автомастерской, не мужчина из эскорт-услуг. Иной раз я думал, что дружба между нами — мостик, который останется, даже если буйную реку похоти и чувств захлестнёт гроза. Не стану лицемерить: я не только чувствовал, что стоило поддержать его. Я хотел этого. Поэтому принял стакан с вином, но пить не стал.