Ребэкка мотает головой и поднимает взгляд на Рохана. В них сосредоточенность и будто облегчение.
– Не знаю, Ваше Величество… ничего особенного, правда… Тёмные плащи, говорили глухо, к тому же это было ночью, на улице, один зажал мне рот и…
Не договорив, она вздрагивает и замолкает.
– Это они придумали чушь насчёт извращённых обрядов?
Девушка кивает. Рохан тоже склоняет голову, потом отворачивается. Наверное, никому в темнице сейчас не видно его лица, даже Васу стоит чуть в стороне. Кроме Джи. Он смотрит на то, как трескается каменная маска, как зубы Рохана сжимаются с такой силой, что кожа возле глаз бледнеет, а сами глаза превращаются в узкие щели, похожие на два глубоких провала в скале. В них тлеет злость. Даже ярость. Кажется, император готов взорваться. Но миг спустя скулы его чуть расслабляются, и он поворачивается обратно. Поднимает руку и делает какой-то знак в воздухе, похожий на обычный взмах. К девушке тут же подходит горбун и накидывает удавку на её шею. Резко и сильно разводит перекрученные концы удавки в стороны. Изо рта девушки начинает вылезать язык, но хрип её вдруг прерывается тихим щелчком, и судорожно напрягшееся тело обмякает.
– И вам нравится смотреть на такое, милорд? – доносится от дверей яростный голос.
Рохан отвечает не сразу, солдаты уже успевают отволочь тело преступницы в сторону. Наконец, он произносит:
– Я должен на это смотреть.
И выходит мимо Миления из пыточной.
Некоторое время Васу молча следует за ним, потом вдруг просит:
– Отдай мне старика.
– Нет, – на этот раз Рохан не медлит с ответом. Но и не замедляет шаг.
Дойдя до лестницы и начав подниматься, он продолжает:
– Ты же понимаешь, если старик умрёт, в Мирра начнётся восстание. В прошлый раз мы воевали против солдат, и все они прекрасно знали, что даже если страна проиграет, я оставлю жизнь их правителю, как уже делал это в Вивете и…
Рохан спотыкается о ступеньку, но быстро восстанавливает равновесие. Поднимает взгляд на Васу.
– Я знаю, что ты любил её… И да, я знаю, о чём ты хотел меня попросить…
– Она и правда была беременна.
Таким голосом мог бы, наверное, заговорить камень. Рохан опускает взгляд.
– Знаю, друг мой… знаю… и скорблю вместе с тобой…
Он снова начинает подниматься. Васу всё с той же невозмутимостью идёт за ним. Длинный прямой коридор постепенно приближает их к яркому свету и двум часовым, стоящим на страже. Когда до них остаётся не больше десятка шагов, Рохан бросает:
– Хорошо. Только пусть это будет несчастный случай. И не здесь.
Лишь Джи замечает, как Васу сбивается с шага.
А потом тёмный коридор остаётся позади. Во второй раз картинка пропадает не медленно, а резко тухнет. Джи моргает и с запозданием вспоминает, что сам же выключил лампу, именно поэтому ему не видно даже потолка.
– Эй… Снова не скажешь ни слова? Послушай… Ты же… Лилавати?
«… как_ты?..»
– Та боль, что я почувствовал, когда умерла Дурга… Конечно, она могла принадлежать Саши, но он человек. А Дурга… ты ведь любила её?
Имя девочки-зеленоволоски Джи узнал недавно от Санджи. Но до этой ночи ему и в голову не приходило, что в её маленьком и кажущемся совершенно пустым теле ещё сохранился разум.
«… нет! Это не я! То есть, я не Лилавати! Я не имею ничего общего с этой куклой!»
Голос-мысль нельзя услышать, только уловить. Джи не мог понять, мужчине он принадлежит или женщины, даже эмоции уловить было сложно, но сейчас в нём неумолимо сквозит что-то детское и наивное. Как вера в то, что боги слушают все молитвы людей и исполняют их самые сокровенные желания.
– Не плачь, – произносит Джи тихо.