Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот и двери стеклянные, о которые студил раньше разгоряченный желанием и отчаянием лоб, через которые видно только зеркало в золоченом богатом багете, мраморные плиты роскошного пола и первые, нижние ступени лестницы, ведущей на второй этаж, туда, где все и происходит. Двери двойные, у каждого» прохода по два-три здоровенных бойца, подозрительно на всех поглядывающих, с красными повязками на рукавах. Глядите, пяльтесь, хоть обглядитесь все! Грушенков сунул руку в карман куртки. Сегодня много не насмотрите. Вот он, билетик-то, как новенький, сияет, даже не помят нигде!

— А сколько тебе лет? — спросили его на втором кордоне.

Грушенкова нехорошо как-то тряхнуло изнутри. Душа, что ли, в пятки отправилась, жахнула со всего маху? Соскучилась, как же! Он испуганно, с непонятной, неистребимой, видно, тягой взять да дать деру взглянул на любознательного детину-оперотрядника и вдруг понял, что люто ненавидит его. То есть сначала-то он почувствовал, что сам — тля, мразь и ничтожество, как говаривал иногда Борик, что так вот его запугали, забили, затыркали в жизни за эти два года без Сереги, что боится он всего, даже простого, естественного, наверное, здесь вопроса, а уж потом только, взрывом, родилась в нем ненависть, возникла, вонзилась стремительной острой пикой, иглой в сердце, пронзила. Потому что оперотрядник этот — всё он и все они тут такие! Потому что надо же было на кого-то пасть этой испепеляющей, неподъемной, непереносимой, раздирающей его на куски ненависти. Нет, его не проведешь, каким-то там вопросиком не собьешь с панталыку! Слишком долго ждал он этой сладкой минуточки, дорого отдал за нее, чтобы раскиснуть, как промокашка, сдаться — лапки кверху, — на полпути. На-ка, выкуси! Ага!..

— А что, — в тон дружиннику бесцеремонно ответил Грушенков, внутренне цепенея только от одной мысли о том, чем может это обернуться, — паспорт показать?

— Проходи… — вяло отмахнулись от него.

Паспорта у него не было, потому что, значит, не было шестнадцати лет, но и когда исполнится, когда вручат, он этот паспорт прямо со дня получения сунет в карман и долго небось будет носить с собой. Ведь кто даст-то ему и тогда его законные шестнадцать? Маловеры! Зануды! Формалисты!.. В кино нельзя до шестнадцати, в рок-клуб… Пронесло, кажется.

Зеркало было как зеркало, старое, мутноватое, с пожелтевшей, потрескавшейся местами, отслоившейся с той стороны стекла зеркальной серебряной пленочкой. И багет овальной рамы был сильно поколупан чьими-то наглыми ногтями, и сквозь золото проступал белый гипс. Грушенков сдал куртку и шапочку в гардероб, на руки еще одному с повязкой — оперотрядников же расплодилось, как собак нерезаных! — получил номерок от него — честь по чести — достал заранее положенную дома в карман джинсов алюминиевую расческу и причесался у зеркала, настороженно оглядел себя с ног до головы. Не слишком ли румян? Эти щеки у него всегда, от сильного ветра если или зимой от мороза, горели ясным пламенем. Ну как у девок бывает. Потому-то никто ему, наверное, его лет никогда и не давал.

У лестницы сидела бабка на стуле. С улицы он ее никогда раньше не видел. Бабка опять же как бабка, в очках, в платочке, золотым зубом посверкивает из приоткрытого рта. А возле нее топтались двое таких лосяр здоровенных с красными повязками, что при одном виде их хотелось крикнуть «атас!» и бежать сломя голову, не разбирая дороги.

— Билет! — сказала бабка зычно и грозно, хотя Грушенков и держал его перед собой чуть ли не в вытянутой руке.

И лосяры надвинулись, мол, трепещи, хоть ты и с билетом, и право имеешь, все равно трепещи на всякий случай.

Билет бабка натренированным движением вырвала у него из рук и стала рассматривать через очки. Грушенкову подумалось, что сейчас она вынет из-под подола морской бинокль, наставит и долго, подозрительно будет подкручивать окуляры. А что, возьмет сейчас и скажет, что нет у него какой-нибудь отметочки, штампика какого-то там, что неправильно оформлено или не заверено где-либо… Что тогда?

— А годков-то тебе сколько? — спросил один лосяра басом.

— Ага… Уже спрашивали, — совсем расхрабрился от страха ожидания Грушенков и осторожно потянул билет из бабкиных цепких рук.

— Куда? — спросила она. — А надорвать?

И отхватила ведь, старая, целый кусок с краю отчекрыжила своей костлявой, шустрой ручищей — только вещь испортила и вообще помяла.

— Вот теперь иди, — сказала она бодренько и вернула ему то, что осталось от его билета.

Лосяра с повязкой все же не забыл о нем, не отстал, опять прорезался:

— Так сколько лет?

Видно, очень уж бдительный попался, чемпион по бдительности, или стоять ему тут скучно…

— Все о’кей! — заверил его Грушенков, на всякий случай засовывая билет подальше в карман и делая первые, осторожные шаги по лестнице. — А ты думал? Ага! Понял? Мне уже!..

И он эдак развернулся и побежал, но с достоинством, вверх по лестнице, туда, где никогда еще не был и где так хотелось побывать. Что-то народу почти никого. Рановато, конечно, пришел. Но ничего, подождем, не гордые…

Если бы не Наденька, он, пожалуй, не скоро отыскал бы этот дом на Рубинштейна. Да и странная вывеска была на фасаде: «Ленинградский межсоюзный дом самодеятельного творчества. Театр народного творчества». Короче, то же самое, что и на билете. Андрей Владимирович еще тогда, когда взял билеты у Юдина, прочел и удивился: какого такого народа там творчество? И с грустью вынужден был признать, что его народа, его молодежи, его, его…

Билета у Андрея Владимировича было два, и шустрые мальчишки, мерзнущие у входа, тут же, конечно, спросили его, мол, нет ли лишнего. Да что же он, дочь не взял сюда, поберег, а этим сбагрит?

— Нету, — соврал Андрей Владимирович со спокойной совестью.

Он помог Наденьке снять плащ и сдал его вместе со своим в гардероб. Народу было кругом много, и в основном молодого, в странных каких-то одеждах, со странными прическами, а приглядишься — все те же, свои, только сменили дома школьную форму на эти вот черные куртки с заклепками на запястьях и поясах, на длинные свитера, свободно подпоясанные широкими ремнями, на клетчатые, полосатые, расцвеченные, как спальные пижамы, клоунские какие-то штаны, зауженные книзу, на куртки с широкими, подбитыми ватой плечами, на жилетки, надетые иногда на голое тело, нарумянились у зеркала, привели волосы в дикий, хотя и продуманный хаос, вдели громадные, просто пугающих иногда размеров и форм, смахивающие на рыболовные блесна серьги — даже юноши — в мочки своих недавно золотушных ушей. Впрочем, всего он, конечно, сразу не рассмотрел, но уже в фойе почувствовал себя прямо динозавром в своем костюме-тройке, со своей короткой стрижкой и таким архаичным, нелепым тут, старым своим, видавшим виды портфелем желтой кожи.

Они пришли почти к самому началу, наспех причесались у мутного зеркала в овальной раме жирного золоченого багета. Такую пошлятину сотворили небось в 50-е годы, в давние для всех этих юнцов времена его детства, когда писались пустые, но толстые романы, делались скучные фильмы, в которых актеры, даже хорошие, неизменно счастливо улыбались, когда в цукановской архитектуре царили державные излишества — башенки, колонны, декор, надстроечки и шпили со звездами, а в живописи, которую они мальчишками, кроме Эрмитажа и Русского, видели в любой семиразрядной столовке, в булочных и в овощных магазинах, в живописи тогда был явный уклон в изображение безмятежных пейзажей и романтического труда где-нибудь на хлебной ниве, на току, на стройплощадке, с двадцать первого этажа которой далеко было видно окрест. В особой моде ходило тогда изображение колоса, полновесного, сытого, как и на этой вот траченной скоротечным временем раме, или снопа колосьев, который здоровенная молодайка — кровь с молоком — взваливала себе на пышное, горячее в страдной работе плечо. Колос, как их учили в школе, символ благополучия, процветания и крепости нашего государства, поэтому его изображение можно встретить на гербе, на монетах и бумажных денежных знаках. Да, были времена… Процветали и крепли… Андрей Владимирович вздохнул печально и, сунув расческу в карман, побрел в толпе юношей и девушек вслед за Наденькой на второй этаж. Странно, но, прежде чем впустили на лестницу, у них в третий или в четвертый раз проверили билеты. А ведь и верно этот Юдин пошутил — места их с Наденькой оказались рядом. Уже давали третий звонок, так что фойе второго этажа Андрей Владимирович толком не разглядел, лишь увидел, проходя мимо, фотографии размалеванных, кривляющихся на сцене ребят в нелепых позах, в обтягивающих их ноги и руки черных одеждах, с гитарами и микрофонами в руках, да, кажется, знакомая, совершенно обалдевшая мордашка Грушенкова мелькнула вдалеке, за спинами, хотя он мог и ошибиться. Впрочем, еще Наденька успела шепнуть ему: «Американцы! Американцы!.. Вон, видите, из бара выходят!.. Они тут завсегдатаи…» — и показала куда-то восторженными глазами. Но Андрей Владимирович так и не отличил ее американцев от юных граждан своего отечества. Значит, Наденька — частый тут гость, раз что-то знает уже, что ему, профану, в диковинку.

Андрей Владимирович сидел на своем месте в большом зале прямо под старой, впрочем, тоже небось 50-х годов, хрустальной люстрой, медленно затухающей на потолке, и думал о баре в фойе второго этажа, о котором вскользь упомянула Наденька. Наверное, там можно было бы выпить кофе или сока, съесть бутерброд, булочку, какой-нибудь кекс или коржик. Голод давал себя знать. По-прежнему болела, не отпускала голова. Перепад, что ли, атмосферного давления? Или все же на пустой желудок башка гудит? А бар — это хорошо, в бар сходить не мешало бы…

Сцена осветилась. Прямо перед Андреем Владимировичем сидели два мальчика с всклокоченными зелено-рыжими волосами. У одного была серьга в ухе, и, видно, мочка уха воспалена была и болела, и мальчишка то и дело трогал ее осторожной рукой.

— Дорогие друзья рока! — обратился к ним со сцены бодрый молодой человек в хорошем строгом костюме, с галстуком. — Сегодня, в столь хмурый вечер, когда взбесившаяся Нева катит воды свои вспять, мы собрались с вами в уютном этом старом зале, чтобы послушать выступление трех групп — кандидатов в члены клуба, возможных наших новых товарищей. Итак, группы — «Лики», «Завет», «Эмансипация». Поприветствуем их! Дружно! Весело! Щедро!..

Наверное, этот парень подражает втайне или явно каким-то известным ему зарубежным ведущим. Но на людях держится лихо и крепко, как ковбой в седле. Славный, однако, малый… Андрей Владимирович взглянул на самозабвенно хлопающую — дружно, весело, щедро! — Наденьку и подумал о том, что надо же, какая тут мощная, разветвленная у них организация: есть члены рок-клуба, есть кандидаты… Короче, сильно много желающих.