Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Есть, — сказал он наугад, что бы хоть что-то сказать. — Ты!..

— Врешь ты все! Молчи! Врешь, врешь!.. — выкрикнула она так, что ведь запросто могли услышать и в зале.

И опять эти слезы!.. Ладно, некогда ему тут с ней. Нужно спасать положение. Так что — адью, гудбай, ауфвидерзейн!.. Алекс на всякий случай потрепал ее по обнаженному нежному плечу, мол, не горюй, крошка, и выбежал на сцену. Саня скис и выдавал последние свои пассажи. В зале начали нетерпеливо посвистывать, требуя хлеба и зрелищ. Ну ничего, что-нибудь он придумает, выкрутится, выйдет из прорыва. А с этой капризной девчонкой надо что-то делать. Чуть не сорвала же все из-за пустяков.

Он потянулся за гитарой и сам не понял, как у него получилось это. Движение разложилось на фиксированные отрезки, составляющие, рука пошла вперед в ломаном изгибе… Брейк-данс! Сейчас он им сбацает, отломает свое, сдаст непредвиденный экзамен… Саня — умница! — подстучал на барабане. Пошла-поехала! Костя с Феликсом подхватили. А он — робот, он ходит по сцене, он берет гитару, кладет и снова берет, он и споет сейчас… Сейчас, сейчас, только доберется до микрофона своими странными шагами. Ну есть же у них песенка, есть. Репетировали же… Только бы ребята не подкачали, догадались бы! Про робота, который никак не мог полюбить одну девушку, а она его так любила, так любила, что стала для него манекеном… Ну же! Ну вспоминайте, не подводите!..

Саня взял нужный ритм — гений, бог, Зевс-громовержец! Феликс подыграл, подстроился и тугодум Костя. И он запел, немного, в меру коверкая слова и голосом подражая роботу, заходил по сцене. Вот и все!.. Он спасся, он дело не завалил, он вытянул, он робот, он самый настоящий робот, раз нужен именно такой взбесившемуся залу, так что пусть она, если очень уж любит, пусть становится манекеном. Пусть! И все на продажу. А что? Что тут такого-то?

Хватит! Теперь он все понял, все знает про них, он видел своими глазами их чужие, размалеванные лица, их гноящиеся уши с серьгой или с крестиком в мочке, их волосы дыбом, он слышал, он оглох, он отупел за эти полтора-два часа от их музыки, он растоптан, смят и подавлен. Но он еще жив, он поборется. Нет, не с ними, не с этими, уведенными от них, будто злым волшебником, детьми. А с кем же? С кем? И кто он, этот злой, сеющий зло волшебник? Впрочем, ему казалось, что он теперь знает, нет, пожалуй, не знает, а только чувствует его.

Андрей Владимирович даже не заметил, как очутился на улице, прямо, значит, сбежал из рок-клуба, не в силах выдержать еще и третье отделение этого кошмара. В голове гудело. Хотелось есть и почему-то курить. Странно, что они проснулись в нем, уже, казалось бы, забытые за столько-то лет инстинкты и желания курильщика. А вообще-то проснулись они еще там, в первом антракте, когда спускался он по крутой лестнице в туалет, и вся она, эта долгая дымная лестница, почти каждый ее каменный порожек, густо была усеяна юными курильщиками — девушки, красивые ведь, шельмы, и парни. О чем-то они беседовали между собой, плавая, барахтаясь в дыму. И у всех ли был набит табак в их сигаретах и папиросах? После того, что показала ему баба Шура сегодня, Андрею Владимировичу везде мерещились уже косячки.

Однако он несколько минут бессмысленно стоял, ежась на разгулявшемся к ночи, пронизывающем ветру, придерживая озябшей рукой шляпу и сжимая в другой руке свой тяжелый портфель, стоял и тупо разглядывал афишу «Супер-варьете». Странные мысли роились в его усталой голове. Почему, например, «супер»? Девочки заголяются, что ли, сверх всякой меры? А в чем она, их мера? Выше бедра, ниже бедра?..

А ведь был он когда-то на их представлении — то ли позвал кто и нельзя было отказаться, то ли жена купила билеты в нагрузку. Помнил он теперь лишь приклеенные улыбочки длинноногих девиц, вот таких же, почти в чем мать родила, оскорбительный помнил национальный колорит этой пошлятины — русские кокошники, кружева, цветастые сарафаны и матрешки, длинные фальшивые косы, расписные в лентах качели, сапожки и балалайки — и все это в сочетании с наготой, помнил свой душный, горячий стыд за них, за себя, что приперся глазеть на это, как какой-нибудь средний буржуа в кабаре, за всех, кто был тогда в зале и хлопал, думая, что это искусство. Они с женой, кажется, ушли тогда, не выдержали, после первого отделения. Ан нет, не с женой вовсе, а с ее родственниками из провинции — они небось и купили билеты в надежде причаститься высокой столичной культуре.

В сердцах Андрей Владимирович чуть не плюнул на афишу, бьющуюся отклеившимся углом на собачьем этом ветру, и побрел домой.

Дорогой он продрог и вспомнил — с чего бы это? — вспомнил несчастное лицо Грушенкова и подумал о том, что разве справится этот слабый, этот маленький, этот тихий и невзрачный русский мальчик со всем тем, что обрушивается на него? Кресты и серьги, клепаные пояса, цепи, псевдоордена, значки и булавки… И телевидение, радио, газеты, журналы, кино и подмостки эстрады, ложный протест, вседозволенность, вот эти девицы из «Супер-варьете»… Или Груня — шлак, списать его, вычеркнуть из этой счастливой жизни, не брать его в свое светлое будущее, забыть о нем, сбросить с парохода современности, избавиться, как от балласта? Он даже остановился от страшной этой мысли, от тревоги вообще за них, за детей, за будущее… Вот же она, чья-то мечта, вот — солист «Завета», ученик их школы, восходящая звезда городского рока, Леша Пустовойт из десятого «Б», вот и танец его… Он робот, он не рассуждающий, удобный в обращении механизм, он всем доволен, его можно включить и выключить, если понадобится, заставить делать ненужную, лишенную всякого смысла работу, чтоб не мешал, и он будет делать, все делать, что велят, он и талант свой, какой был, каким наделила природа, он и его безжалостно сожжет, как бензин, в своих смазанных цилиндрах. Жертва, кукла, манекен, о котором он сам и спел, умело изображая его на сцене, обманутый, задуренный, оглушенный, напрасно протестующий по пустякам, а в общем, вполне управляемый, послушный человек, человек служебный. А человек ли он уже? Человек, человек!.. И чей-то сын, чей-то брат, чей-то будущий муж и отец… И так будет со всеми? Неужели со всеми? Но если этот выживет, приспособится, то Груня, то такие, как он, то они пропадут ведь… Или что будет с ними?

Андрей Владимирович открыл дверь своей квартиры и тихонько вошел, не желая привлекать к себе внимания домашних. Сейчас ведь будут спрашивать, пытать, где так долго шлялся, а что он им ответит? Что был в приснопамятном рок-клубе и что слушал там супер-современную музыку? Старый дурень! Выживающий из ума учитель истории… Но стосковавшийся по вечерней прогулке Бим выдал его, заскулил, шумно кинулся в ноги, лизнул руку, завилял хвостом. Бим, Бимушка!.. Выглянула из кухни жена. Ну прямо не выходит оттуда! Живет она там, прописалась!.. Газеты, что ли, опять свои читает? Андрей Владимирович переобулся и спросил:

— Где Ирина?

Еще в рок-клубе его мучил вопрос: что же будет с дочерью в этом страшном, меняющемся на глазах, падающем мире? С ней, со всеми… И всю дорогу до дома, значит, сидело в нем беспокойство, — да, Ирина, прежде всего она! — и вот теперь он и спросил сразу о дочери.

— Да где ей быть? — удивилась жена. — Уроки делает в своей комнате…

Андрей Владимирович тихонько, на цыпочках подошел к комнате Ирины и заглянул в приоткрытую дверь. Дочь сидела спиной к нему за столом и раскачивалась в ритме одной ей слышной музыки. На голове ее были черные наушники, и черный витой проводок тянулся от них к магнитофону.

— Это что такое? — с порога заорал на него Серега и сунул под нос тряпицу, а в ней — косячки.

Грушенков разогнался было спросить его, пока не забыл, про эту самую эмансипацию, и вот уж чего не хотел сейчас увидеть, так Борикову дурь, да еще в руках у брата. Ведь завтра уже отнес бы в школу, вернул бы хозяину, отмылся бы от грязи, а оно вона как обернулось. Ага…

— Отвечай! — как на плацу, орал Серега, и было ясно, что он шутить не станет, звезданет по шеям-то только так, если что не по его.

Да и понятно, такое дело тут — наркота. Он и брата родного не пожалеет, Серега-то, он же с детства неуемный какой-то, чумовой, ему самому невыгодно, а все равно правду скажет или подлеца выведет на чистую воду. Одно слово — правильный. Про таких не говорят: чему, мол, вас только в школе учат? Про его брательника всегда говорили: какой хороший мальчик, честный, вежливый, берите с него пример, таким должен быть каждый!.. И учили его, учили, это, может, кого другого не учили, а Серегу точно учили в школе. Вот и выучили себе на голову. Теперь-то он до правды-матки докопается. Грушенков и не сомневался.

За широкой спиной Сереги в полумраке комнаты мглисто белело встревоженное, бледное лицо матери. Вот ведь этот всегда хороший мальчик и мать зря перепугал. Ну что ты с него возьмешь?

— Ты брось это мне молчать тут! — не унимался Серега. — Я ведь не погляжу, что ты большой, ремень о задницу измочалю! Понял?..

Понял, понял… Этот измочалит. Грушенкову стало тоскливо как-то и опять одиноко. Не успел брат приехать, дембельнуться, только-только человеком себя почувствовал, а тут на тебе!.. Стукали старые настенные часы в потемневшем от прожитого, отмеренного времени деревянном корпусе. Их витые узорные стрелки показывали начало девятого. Мать, кажись, пускала уже тут слезу без него — глаза вон красные. А Серега свиреп! Аж губы побелели. Ну как же, такая возможность за правду, против мирового зла представилось сразиться. Он же и туда сам напросился, чуть ли не на колени перед военкомом бухнулся, — сам же и рассказывал потом, — умолил-таки в десантные войска его определить. Там, по Серегиному тогдашнему разумению, тоже борьба идет со злом, его только там и не хватало. А ведь и вправду за ремнем в другую комнату сгонял. Армейский свой не пожалел для младшего брата, парадный, с сияющей пряжкой. Надо ему что-то ответить… Засечет ведь, точно засечет!

— Не шучу я, Родя, — вдруг спокойно сказал Серега и обмотал ремень вокруг ладони, чтоб сподручнее, значит, хлестать было.

И убежать не убежишь. Этот длинноногий догонит. Да и куда бежать-то из дома? Грушенков повел глазами по сторонам. Где там!.. Нечего и мечтать смыться. Ну что же так не везет ему сегодня? Ну полез бы брательник в письменный стол днем позже, ну и пронесло бы… Так нет же, ему именно теперь вот понадобилось, приспичило! Он ведь, и маленькими когда были, вечно свой нос всюду совал, до всего ему, видишь ли, дело было. Зануда! Грушенков переступил с ноги на ногу и облизал пересохшие губы.

— Сейчас, сейчас!.. — торопливо пообещал он, видя, что Серега уже теряет терпение.

Про Борика, значит, надо будет говорить, а ты поди докажи, что ты с этим зельем только постольку-поскольку связан. Серега, впрочем, еще и не поверит. Ему доказательства подавай. А где они? Борик, даже если его припереть к стенке, наверняка откажется. Что он, дурак, враг себе, что ли?

— Ты хоть знаешь, что это у тебя? — спросил брательник, видимо, устав ждать.

— Косячки… — промямлил Грушенков.

— Косячки-и-и… — передразнил его Серега. — Дубина! Это смерть! Причем самая скотская смерть… Понял?