Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Фарца подкинула, — признался он. — Во дворе, — добавил, чтобы избежать дальнейших объяснений. — Взял по случаю, потом деньги понадобились, решил продать. И Карпухин заладил: уступи да уступи!.. Пристал как банный лист. Виноват, конечно, но разве откажешь?..

— А зачем тебе деньги, Юдин? — спросила баба Шура наивно.

Во дает, да! Ну как маленькая прямо! Зачем деньги человеку? Да чтобы жить! Борик пожал плечами, не находя так сразу, что и ответить. Нет, им нужно что-нибудь привычное, знакомое, что не выходит из их представлений о среднем советском десятикласснике. Ну, например, вот это:

— На магнитофон коплю уже три года. Давно мечтаю о хорошем магнитофоне!

Ну вот, кажется, в точку попал. Баба Шура переглянулась с историком. Иссякли ее глупые вопросы, что ли? Пора, значит, и повиниться. Самому как бы, чистосердечно…

— Я, конечно, очень виноват, — тихо вымолвил Борик, не поднимая отяжелевшей от кручины головы. — Еще я продавал магнитофонные кассеты с музыкальными записями. Это все из желания поскорее собрать нужную сумму на новый магнитофон иностранного производства. Теперь я понимаю свою ошибку. Прошу педсовет простить меня на первый раз и поверить, что больше этого не повторится…

Ну а дальше что? Про майку историк уже вряд ли что вякнет… Какие меры вы теперь примете? Борик осторожно поднял голову и оглядел учителей. Кажется, ничего, подействовало… Загалдели, закивали. Классная даже улыбнулась украдкой…

Фантастика! Ну прямо как Наденька, почти ведь слово в слово. Только этот еще и издевается над ними, кажется. Вот оно — одно поколение, один подход к жизни, одна хватка… Андрей Владимирович не выдержал этого фарса, сказал раздраженно:

— Ты свободен, Юдин!

И Юдин вышел этаким победителем, триумфатором. И кончилась эта комедия. И ничего-то он не добился… Он проиграл ему, своему ученику, этот неравный, если приглядеться, бой, но ведь бился-то он не с учеником и не с его отцом… А с кем же? Да, он не Иисус Христос, не сумел изгнать покупающих и продающих из храма, не сделал бича из веревок, и деньги у меновщиков не рассыпал, не опрокинул столы их и скамьи. А кто же он такой тогда? Учитель? Педагог? Будущий директор школы? Кто, если не смог победить, если торговали и будут торговать, как в вертепе разбойников, только хитрее, осторожнее, изворотливей?.. Андрей Владимирович безучастно прослушал, как их дружный педагогический коллектив промывает мозги заядлым курильщикам, как берет с них торжественное обещание искоренить эту дурную привычку, обещание, которое вряд ли под силу им исполнить, потому что легче пообещать, чтоб отстали, чем сделать, потому что все курильщики любят цитировать Марка Твена, его полюбившиеся, близкие сердцу слова о том, что нет ничего проще, чем бросить курить, и вообще потому, что Андрей Владимирович сам бросал и знает, как это дьявольски трудно. Потом был полоумный Коля Петров, и было его жалко. Потом, последним, пригласили будущую грозу и ужас школы. Оказывается, эта вихрастая и конопатая крошка из третьего «А» уже давно и прочно держит в страхе весь свой класс, и однокашники, парализованные этим страхом, носят ему из дома лучшие, любимые игрушки, и он отбирает их по праву сильного. И тут страсть к наживе, только на начальном, пещерном пока уровне, на уровне натурального хозяйства или обыкновенного, вульгарного грабежа средь бела дня. «Я больше не бу-у-у-ду-у!..» — пустил даже слезу малоопытный, не искушенный в своих рисковых делах юный грабитель. Врал, конечно… И куда они идут?

— Андрей Владимирович, зайдите, пожалуйста, ко мне, — попросила его баба Шура, закончив педсовет и выходя из учительской.

В ее кабинете было свежо. Баба Шура захлопнула форточку и села за стол.

— Садись, — сказала она устало, и Андрей Владимирович опустился на диван напротив.

Баба Шура молча выдвинула ящик стола, достала из него странную какую-то папиросу с чересчур что-то длинной набивкой и положила перед собой на зеленое истертое сукно.

— У Полукарова отобрала из седьмого «Б», — бесстрастно сказала она и машинально потрогала папиросу пальцем. — Знаешь, что это? Косячок. Угу! В школе, Андрюша, ходят наркотики. Я пока шума не поднимаю, надо же расследовать, концы отыскать, но имей в виду. Это плохо!

Андрей Владимирович взял в руки папиросу, повертел в пальцах, понюхал даже. Вот, значит, как они выглядят, а то газеты, жена все уши прожужжала, а он и не видел никогда… Стало быть, не преувеличивала. Вот она — беда. Даже не на пороге, уже в самом доме.

— Притащил их мне наш Григорий, физрук, — сказала баба Шура, помолчав. — Двоих, значит, Полукарова этого и Блинова из девятого «В», тщедушный такой, знаешь…

Андрей Владимирович кивнул.

— Смурные они какие-то, Андрюша, — продолжила баба Шура и взглянула в окно. — Обалделые. Лыка не вяжут, улыбаются. Нет, не как пьяные, но похоже. Только запаха этого нет и глаза пустые. Улыбочки вялые по лицам блуждают, будто сами собой. Я им говорить что-то начала, вижу, не слышат. Ну совершенно как не от мира сего сидят! Вот тут как раз, где ты сейчас, Полукаров развалился. Я им и говорю, мол, если есть еще эта дрянь, выкладывайте! Не заставляйте унижать вас обыском, говорю. Не понимают! Да, что там, Андрюша, взяла я грех на душу, карманы им вывернула, вот это и нашла. Позвонила, родителей их вызвала да отправила по домам. А что прикажешь делать?..

Андрей Владимирович не знал, что ей ответить, молчал.

— Ладно, поздно уже, — взглянув на часы, сказала баба Шура и встала из-за стола. — Давай-ка на сегодня все, а завтра на свежую голову и решим. Как тебе наше юное создание, наша Надежда Кускова? Очаровательна, правда? Но злости в ней на полк солдат перед атакой! Впрочем, завтра все, завтра…

Андрей Владимирович тоже встал. Он и сам так что-то уморился сегодня, что даже тяжело было говорить. Хотя он все больше и молчал себе, помалкивал. Баба Шура сняла с вешалки плащ. Андрей Владимирович помог ей одеться.

— Не обижайся, Андрюша, — сказала вдруг она уже в коридоре, закрывая тяжелую дверь своего кабинета, — но это ты уж слишком! Я имею в виду исключение Юдина из школы. Да и кто нам с тобой позволит? Нет, мы обязаны всем, даже таким, Андрюша, как он, дать среднее образование. У нас в стране оно всеобщее, и этого никто пока не отменял! Понимаешь? Да, люди мы подневольные, но такая уж наша доля. Учить и воспитывать всегда трудно. А раньше, думаешь, легко было? Свои, другие, отличные от наших с тобой, но тоже проблемы имелись. Вот хотя бы проблема раздельного обучения очень остро стояла. Ты не застал, а я-то помню… А ты думал? Да, это наша с тобой вина, что в школе, в храме, как ты сказал, торгуют. И наркотики курят… Наша, Андрюша, вина! Не только, конечно, но и наша… Ты бы вот со своими храмами, пожалуй, поменьше, поосторожнее, что ли… С библейскими аналогиями…

Андрей Владимирович подавленно молчал. В этом стремлении бабы Шуры любой ценой каждому ребенку дать образование, вытолкнуть в жизнь, как из гнезда, была, конечно, и сила ее, и слабость. Хотя нет, она, разумеется, была очень сильной, стареющая баба Шура, даже в слабостях своих была сильна. И что будет, когда уйдет она на давным-давно заслуженную пенсию? Нет, жизнь не остановится, но что-то в ней, в их общей жизни, обязательно уйдет тоже, что-то очень важное и большое, с уходом от дел этого старшего, проверенного, битого-стреляного и несломленного поколения. И школа уже будет на них, кто помоложе. И справятся ли они так, как справлялась баба Шура, не успевшая даже семьей обзавестись, всю себя отдавшая делу? А там Наденьки на подходе, там вообще полный мрак впереди…

— А если честно, Андрюша, мне страшно! — призналась баба Шура шепотом. — Вот сегодня вдруг сделалось. У меня такое, знаешь, вдруг чувство появилось — даже странно, — будто мы одни против всех, ну мы — школа, учителя, педагоги, будто весь мир против нас, эти наркотики, эта их музыка, эти группировки: панки, митьки, стиляги, металлисты, вон и фашисты какие-то на Охте промелькнули… Я ведь тоже слежу, газеты читаю. И вот всему этому волю дали, а мы, значит, школа, выправляй им мозги, приучай любить ближнего своего, наставляй на путь истинный, выводи в большую жизнь, сей разумное, доброе, вечное… Куда все идет, катится? Я-то ладно уже, я на пенсию не сегодня завтра… А ты что станешь делать? Все вы без нас?.. И веришь, Андрюша, вот уходить мне, а нет такого чувства, что прожила не зря. То есть не зря, конечно, но будто толку от моей жизни мало… Понимаешь?

Андрей Владимирович кивнул, не ведая, что и сказать-то ей на все это.

— А знаешь, сколько в третьем классе нашей замечательной школы стоит контрольную по арифметике списать? — спросила баба Шура неожиданно весело. — Не знаешь ты. Откуда? Пять яблок! Понял? Вот и думай о своем Юдине после этого…

Что она имела в виду? Он проводил ее до парадной двери и шел уже в учительскую, все думая о том, что сказала ему баба Шура. Он-то понимает! И яблоки эти… Но он тоже не знает, что делать. Не знает! Устал, выдохся… Может, в рок-клуб этот дурацкий не ходить? Пойти сейчас домой, отдать билеты Ирине, уж она-то счастлива будет, да подружку еще прихватит, и о нем, может быть, подумает как о демократе… Нет, нечего по примеру Наденьки заигрывать с ними, с детьми, со своими тоже! А самому в рок-клуб пойти надо, обязательно надо! Кто это сказал, что опасности лучше идти навстречу, а не дожидаться ее малодушно на месте? Суворов? Вот он и пойдет, он потом отдохнет, когда будет можно. А будет ли когда?

В учительской работал телевизор. Андрей Владимирович удивился, что еще кого-то застал тут из учителей после затянувшегося педсовета. Наденька, физрук Гриша со своими неразлучными секундомером и свистком на мощной тренированной шее, сердобольная Мария Никитична, учительница младших классов, Анна Валентиновна, которая вела ботанику, биологию и анатомию, обе англичанки — Берта Вадимовна и Наталья Тимофеевна, короче, прямо малый педсовет какой-то, группировка или фракция, а точнее — оппозиция, наверное. И так основательно расположились, похоже, и уходить-то не скоро собирались. Наденьку они, что ли, успокаивают? Андрей Владимирович не очень-то и прислушивался, о чем они там оживленно так говорят, да и стоило ему появиться, оппозиция быстренько перешла на шепот. А ведь и вправду оппозиция! Во всяком случае, было что-то в этих энергичных женских «шу-шу-шу», «ши-ши-ши» и «ша-ша-ша», в нечастом, но внушительном Гришином «бу-бу-бу» что-то строптивое, обиженное и воинственное, будто затевался маленький, совсем крошечный, но вполне дворцовый переворот, или еще какая-нибудь мстительная пакость. И Мария Никитична, значит, туда же… Вот уж от кого не ожидал, так это от нее! Андрею Владимировичу вдруг таким мелким, таким диким, ненужным сейчас представилось все это, если действительно они что-то там затевали, что он даже постарался не смотреть в их сторону. В школе беда, наркотики, а они… Хотя они, конечно, ничего пока не знают, но все же, все же совсем им не нужен сейчас в коллективе раскол, скандал, свара. Да знал бы он тогда, пожалуй, и не вылез бы с выговором для Наденьки.

По телевизору передавали какой-то, кажется, диспут, прямой, что ли, эфир, очень модный в последнее время. По крайней мере за спинами выступающих там, в студии, висели большие транспаранты с номерами телефонов, по которым можно, наверное, было позвонить, если дозвонишься, и высказать свои соображения. Андрей Владимирович в волнении и досаде не мог сообразить, о чем они дискутируют, уловить тему разговора. Ясно было лишь одно — всех забивал какой-то неизвестный ему писатель с абсолютно ничего не говорящей фамилией Влазов. «Михаил Михайлович», — машинально прочел Андрей Владимирович табличку, стоящую на столе перед писателем. Прошло, может быть, две или три минуты, пока он понял, что разговор у них там, кажется, шел об истории, о памятниках старины. Вскользь писатель помянул когда-то перебитые подонками скульптуры в Летнем саду, памятник Александру Третьему Паоло Трубецкого, знаменитый памфлет на самодержавие, несправедливо скрываемый во дворе Русского музея, лишенный воды памятник-фонтан героям «Стерегущего»… Все правильно вроде говорил, но было что-то странное, настораживающее, что заставило Андрея Владимировича задержаться. А ведь он собирался лишь взять свой портфель и сразу уйти, не мешать Наденьке и компании. Да и в самом деле засиделись они на педсовете, и надо поторапливаться. Он едва успевал забежать домой, наспех перекусить и в рок-клуб, чтоб ему пусто было. Впрочем, ладно, ладно… А что этот Влазов про дилетантов-то? Ну да, во всем они у него виноваты: и в непонимании диалектики истории, и в замалчивании интересных писателей, и в том, что всю вину за упадок отечественной культуры по непониманию и серости своей пытаются свалить на полумифических личностей непонятного, не нашего, почти марсианского происхождения. Так, так, а дальше-то что? Что делать? Кто виноват? Андрей Владимирович загорелся, подошел к телевизору поближе, даже забыл об оппозиционерах, тревожно перешептывающихся за его спиной.