Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вообще-то молодому человеку история не нужна, — ровным, не допускающим сомнений, обкатанным и закаленным в публичных выступлениях голосом вещал писатель Влазов. — Ему и в этом времени хорошо. Он гоняет себе на мотоцикле, он носит модные одежды, он красит волосы в нужный ему цвет, ерошит их и подбривает виски, он слушает музыку, он танцует с девушкой на дискотеке, он молод, и этим все сказано, он влюблен и желает быть любимым…

«Он курит косячки, балдеет и тупеет от этой музыки, он падает, его ведут вниз», — мысленно добавил Андрей Владимирович в раздражении.

— …Чувство в нем берет пока верх над разумом, — продолжал писатель. — И это естественно. Какая ему история? Какое прошлое? Он весь в настоящем. Он устремлен в будущее…

Писатель прямо в кадре с шумом отхлебнул воды из заблаговременно приготовленного стакана, а Андрей Владимирович устало отер пот со лба носовым платком. Какое он там имеет в виду будущее? Андрей Владимирович даже не мог его себе представить, это чистое, абстрактное, стерильное, как операционная, будущее без прошлого, без опыта предыдущих поколений, без памяти о победах и об ошибках предков. И что за народ они будут тогда? Что с ними станется, с этими мальчиками, не помнящими родства, с ревом въезжающими на своих мотоциклах в страшное свое будущее?

— …И вообще я глубоко убежден, — хлебнув воды, говорил и говорил писатель, — что история — это удел неудачников, людей в разной степени, но все же не состоявшихся. Когда человеку, прожившему изрядный кусок жизни, нечего взять поучительного из собственного опыта, высокого, достойного подражания или хотя бы чуть-чуть необычного, особенного, он обращается к так называемой большой истории и приводит примеры из нее в назидание потомкам, а конкретнее — своим собственным детям. Сегодня жизнь рядового человека очень однообразна: работа, дом, работа, один месяц в году отдых где-нибудь на собственном садовом участке или у бабушки в деревне, или в лучшем случае на юге, у теплого моря, где яблоку негде упасть. И ничего в такой жизни героического, ничего, как видите, сколько-нибудь годящегося в пример. А тут большая история — Аскольд и Дир, Владимир Красно Солнышко, Александр Невский и Дмитрий Донской, Петр Первый — да мало ли! — Суворов, Ушаков, Кутузов… Красиво, картинно, легко для восприятия. Вот вам и секрет повышенного интереса, нынешнего прямо бума к отечественной истории. Вот ведь в чем, оказывается, дело, в обывательском желании читать юному поколению морали и поучать…

Что это он говорит-то там такое? Андрей Владимирович отложил свой портфель и, совершенно уже забыв обо всем, сел перед телевизором на стул. Неужели же там, в студии, не найдется сейчас человека, способного достойно ответить этому писателю? Но то ли и режиссер передачи разделял эти взгляды, то ли все у них там собравшиеся считали знание истории своего народа уделом неудачников, но Влазов все говорил, и ему никто не перечил, так что Андрей Владимирович уж было решил про себя, что это хитрят небось телевизионщики, нарочно дают писателю порезвиться, чтобы спровоцировать поток звонков телезрителей, взрыв возмущения и негодования — ведь эфир-то, кажется, и вправду прямой. Даже показали девушек-телефонисток, что-то беспрестанно записывающих в стеклянных своих кабинах.

Был он, конечно, хорошо начитан, этот писатель Влазов, складно говорил и умел себя держать перед телекамерой. Его высокий лоб с большими залысинами изрезали морщины, а благородная седина невольно придавала какую-то особую, страшноватую убедительность его словам. Уже и Андрей Владимирович с легким вдруг укором подумал о себе неуверенно: сам бы он вряд ли сумел так легко держаться, так развивать мысль, владеть чужим вниманием, да и много ли он читал? Разве что по специальности в основном. А современных беллетристов не знает почти. За всем, конечно, не уследишь, а этого Влазова мог бы и почитать, чтобы знать хотя бы, что он за гусь такой лапчатый. А еще учеников стыдит, ругает, мол, мало они читают, с неохотой, трудно и как-то неискренне. Впрочем, и вправду ведь именно искренности, бескорыстия, увлеченности не хватает детскому чтению сегодня. Искренне — это когда не из-под палки, не к случаю, не по заданию учителя, а когда сами, когда запоем, когда с книгой под одеялом, с включенным когда фонариком до первых петухов… Нет, они, их поколение, пожалуй, еще застали те благословенные, наивные, святые времена, когда родители ограждали их от интересных книг, когда считалось, что чтение портит слабые детские глаза, когда на уроках задавали от сих до сих, а остальное на собственное усмотрение. Но они читали, читали сами и пересказывали друг другу читаное, и спорили, и в очереди стояли в библиотеках на интересные книги. А теперь? Теперь толкаешь в них, толкаешь, уговорами, хитростью, силой — вон, как он в дочь свою Ирину, — на тебе Пушкина, Лермонтова, на Толстого, Чехова, Бунина, Куприна, — загляни хоть, проникнись, а в них не лезет, из них назад прет, им, видишь ли, лень, некогда, скучно. Теперь у них магнитофоны, видики, теперь больше на слух или с экрана, в обработке, в изложении, в сокращенном виде. Некогда, некогда!.. Какие-то там буковки еще разбирать на бумаге, в слова их складывать! Впрочем, всегда небось старики бранят молодежь, ругают текущее, сегодняшнее и хвалят прежние времена. И будущее — этот великий обманщик, этот магнит, эта иллюзия, надежда надежд, этот мираж — оно всегда с ума сводило прежде всего юных, влекло, манило, — быстрей, бегом, не успеешь, отстанешь, пока будешь книги свои читать…

Боже праведный, уже старик он, что ли? Андрей Владимирович, как и о себе, вдруг подумал о писателе Влазове, что ведь и он старик: седина вон, морщины, а все заигрывает с молодостью, прикидывается понимающим ее какие-то особые, отдельные от всего народа проблемы, и мнит себя небось идущим в ногу со временем, с веком наравне, даже нет, какое там, к чему скромность — бегущим на два шага впереди прогресса. И никто ведь ему не возразит. Вот почему только им, таким вот все — гласность, трибуна, аудитория? Хоть звони в студию прямо сейчас, отсюда, из учительской!..

— А что, Андрей Владимирович, — услыхал он вкрадчивый голос Наденьки за спиной и аж вздрогнул от неожиданности. — Извините, конечно… Но ведь дельные вещи говорит человек по поводу вашей, между прочим, истории. Кому она нужна? Сейчас время точных наук, быстрых передвижений, экспрессивной музыки и вообще… Не сегодня завтра ваши уроки потеснят занятия по информатике и основам вычислительной техники, какие-нибудь компьютерные игры, электронные калькуляторы. Просто до школы еще не дошли передовые приборы и устройства…

Андрей Владимирович обернулся к ней, точнее, даже не к ней, а ее собеседников поискал глазами. Почему-то ему интересно было, как все эти оппозиционеры воспримут Наденькины слова. Особенно Мария Никитична его почему-то волновала. Но оппозиции и след простыл. Они, значит, вдвоем с Наденькой остались в учительской. А она явно заводилась, лезла на рожон, конфликт раздувала, так что не стоило ей и отвечать. И он промолчал, снова повернулся к телевизору. Выступал уже другой участник дискуссии.

— Не подумайте только, что я на вас за выговор обиделась! — вдруг сказала Наденька. — Хотя, конечно, кабы не вы, все обошлось бы иначе. Но это пустое. Через год, как говорится, снимут. Просто не думала, что не успею в школу прийти, сразу выговор схвачу из-за пустяка. А-а! Ладно… Меня другое удивляет. Вы вот так себя ведете, будто завтра у вас гарантировано на все сто, ваше будущее…

— Что значит? — удивившись, перебил ее Андрей Владимирович и вновь обернулся.

— Всем известно, — продолжала Наденька спокойно, — что вас прочат в директора нашей школы. Но времена теперь изменились. Вы как будто забыли об этом! Директоров все больше выбирают теперь, а не назначают по старинке. Я к тому, Андрей Владимирыч, что вас ведь могут и не выбрать на эту должность, прокатить. Людям не нравится ваша жесткость, бесцеремонность, ваша принципиальность так называемая. А? Что вы тогда будете делать?

— Работать учителем истории, — глухо, едва сдерживая себя, сказал он и, чтобы уж прекратить нелепый этот разговор, добавил тихо: — Очень интересная передача, дайте, пожалуйста, посмотреть.

— Хорошо, хорошо… — рассеянно разрешила Наденька. — Я и сама с удовольствием…

А он уж и не мог спокойно сидеть и смотреть этот телевизор. И с экрана черт-те что говорят, несут околесицу, и тут странные какие-то намеки. Знала бы юная эта интриганка, что такое — быть директором школы! Ответственность, успеваемость, поведение, дети, учителя, одни хозяйственные вопросы поди реши… Нервы, силы, время. Очень он, конечно, рвется директором стать! Спит прямо и видит! Вот ведь святая наивность! Он из завучей-то не чаял, как сбежать, открутиться, заняться только своей историей. Может быть, они там, наверху, догадаются на такие непопулярные должности все же не выбирать, а назначать? А так бы и хорошо, если бы выборы. Он вообще не выставил бы своей кандидатуры. Надо ему, как же!..

Знакомое вдруг лицо мелькнуло на телеэкране. Андрей Владимирович его сразу узнал — Цуканова-старшего. Ну, вездесущий Цуканище, сидишь, значит, и спокойно слушаешь? Ну говори же, раз туда прорвался! Ну что же ты? Ведь ты же всегда боролся… Или скис уже?

— Это не отец ли того Цуканова из восьмого «Б»? — спросила Наденька.

Он кивнул, не отрываясь от экрана. Да не о том же ты, Цуканище, не о том! Однако звонить туда, что ли?

— Хочу поспорить с товарищем Влазовым, — кажется, наконец-то вышел он на чистую воду, выкарабкался из общих обязательных фраз о гласности и перестройке, — Вот вы, уважаемый, в чем только не упрекали таких дилетантов, как я. Ну да, мы, по-вашему, не понимаем диалектики истории, виним во всех грехах, в смысле, в упадке национальной культуры, опять же, как вы высокомерно выразились, по серости своей и узости кругозора, виним, мол, каких-то полумифических личностей, будто бы даже инопланетного происхождения. Сначала справка: я, дилетант, занимающийся в свободное от работы время спасением, реставрацией, поднятием из руин архитектурных памятников нашего города и области, семнадцать лет назад окончил архитектурный факультет Академии художеств, сейчас проектирую на селе, потому что видеть не могу типовых зданий, потому что вообще желаю сохранить в себе зодчего, чего в городе сделать почти невозможно. Группа «Зодчий», которую я здесь представляю, насчитывает в своих рядах десятки высококлассных реставраторов с большим стажем, а также инженеров, каменщиков, плотников. Я уж не говорю о том, что у многих это вторая или третья профессия. А по основной специальности они искусствоведы, физики-теоретики, композиторы, писатели, как вы, рабочие ленинградских заводов. Это, стало быть, о нашем дилетантизме.

— Но я не о вас говорил конкретно, — из-за кадра раздался голос Влазова. — Вы-то как раз делаете нужное и полезное дело…

Операторы даже не успели среагировать на эту реплику, и писателя показали уже обиженно молчащим.

— Позвольте, позвольте!.. — гнул свое Цуканище. — Теперь о личностях неземного происхождения, которые нами охраняемые памятники губят. Они вполне реальны, эти ваши марсиане. Вот вы, например. Или я общаюсь с представителем внеземной цивилизации?

В студии засмеялись. Хитрый режиссер крупным планом дал лицо Влазова. Впрочем, ни мускула не шевельнулось на нем. Андрей Владимирович обернулся к Наденьке, мол, смотрите, смотрите, тот самый Цуканов, сын его у нас учится. Но Наденька не обратила на него внимания.

— Памятники рушат не какие-то даже конкретные подонки, как было в Летнем саду, — продолжал Цуканов запальчиво. — Их уничтожает прежде всего небрежение и невнимание, общий, я бы сказал, духовный вакуум. А вакуум этот создают как раз такие вот, простите, писатели, как вы. Ну да, что нам история нашей Родины, коллективная память поколений? Плевать мы на нее хотели с высокой колокольни. История нужна обывателям, чтобы с ее помощью легче было читать морали молодежи. Вдумайтесь в то, что вы говорите. Лишить памяти просто одного человека — это страшно. Этот несчастный уже будет недочеловек, полуживотное в человечьем обличье. Делай с ним что хочешь, веди куда желаешь, он полностью зависим от поводыря, он даже имени своего не может сказать, а уж какого он роду-племени, зачем живет, нравственные основы его личности — это для него темный лес, непозволительная роскошь. А вы говорите: история молодежи не нужна. То есть хотите лишить памяти целое поколение. Зачем, спрашивается? Куда поведете вы их, беспамятных, не помнящих родства?..

— Начинается!.. — прошипела сзади Наденька, и Андрей Владимирович с грустью понял, что зря он прошлый раз поворачивался к ней в необдуманном своем восторге, как бы призывая разделить с ним его радость. Наденька радовалась другому и другому печалилась в своей загадочной юной жизни. Они, значит, были совершенно разные, он и Наденька, уже, если по Цуканову, малость лишенная памяти и не помнящая родства. И что она торчит тут? Почему не уходит?

Андрей Владимирович вспомнил свои недавние мысли о друге детства и устыдился их. Нет, они, конечно, не враги, Цуканов и он, они как были связаны своим общим двором, улицей, дровами, сложенными рядом, так, кажется, и остаются до сих пор. Вон даже мыслят порой одинаково, говорят одними словами. Они тоже — поколение, им надо держаться вместе. А ведь боец, как был, так им и остался, проклятый Цуканище, драчун, мальчишка, смутьян, заводила, коновод, лидер…

— А я вам скажу, чего вы уже добились, а чего еще добьетесь своим пренебрежением к истории, — завелся Цуканов от очередной реплики Влазова. — Все скажу и прошу уважаемого режиссера дать мне эту возможность. Я ведь потому сюда только и пришел, что передача идет прямо в эфир. Иначе половину моих слов вырезали бы и отправили в корзину. Так уже было, и не раз…

— Паясничает, — шепнула Наденька, но Андрей Владимирович не откликнулся.

Он, конечно, допускал, что Цуканище нарочно решил маленько поприбедняться, чтобы действительно дали выговориться ему. Этот может!..