Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Группа «Эмансипация», как вы, наверное, догадались, целиком дамская, — без остановки барабанил ведущий со сцены. — Ее мы, как истинные джентльмены, пропустим вперед!..

Зал взорвался криками, свистом и рукоплесканиями. Мальчик, что сидел впереди, ну тот, с серьгой, вообще вскочил вдруг и заорал срывающимся на хрип голосом:

— Ар-р-ар-а-а!..

— Чего это он? — обомлев, спросил Андрей Владимирович у Наденьки.

Та тоже хлопала, но на вопрос простака все же ответила, снисходительно пояснила:

— А тут так! Вы что, не знаете, что главная задача музыкантов — это завести слушателей?

Андрей Владимирович этого, конечно, не знал. Откуда? Странная, правда, задача. И что такое «завести»? Он было и это хотел спросить, но новая волна ора захлестнула зал. Наденька тоже, как все, вдруг вскочила и затопала ногами, закричала, будто на трибуне стадиона:

— А-а-а!..

Это появились на сцене, стало быть, девушки из «Эмансипации». Андрей Владимирович невольно привстал, чтобы получше разглядеть их, но кто-то бесцеремонно шлепнул его сзади по плечу и велел:

— Не высовывайся!

Он обернулся, но тот человек, что сидел сзади, — да и он ли это? — даже внимания на него не обратил.

— Ар-а-ар-а-а-а!.. — орал он вместе со всеми, бессмысленно глядя перед собой остекленевшими глазами со странными, узенькими, как точечки, зрачками.

Ладно, раз пришел сюда, так терпи! Андрей Владимирович повернулся к сцене. А размалеванные, в коротких черных штанишках на помочах, в безумного цвета маечках, пританцовывающие на месте девушки уже шарахнули по барабанам, по струнам своих рогатых гитар, уже кривлялись там, среди проводов, разбросанных, расползшихся черными змейками по полу, среди мигающих разноцветными лампочками не то пультов, не то тоже каких-то неведомых ему музыкальных инструментов. Через всю сцену у них протянута была веревка, а на ней висели грязные простыни с буро-коричневыми пятнами, женские лифчики гигантских, парашютных размеров, трусы и мятые комбинации с рваными кружевами. Наверное, в этом позорище был у них свой смысл, символика какая-то, но на сцену!.. Вывешивать на нее грязное белье?.. Андрей Владимирович не мог взять в толк: зачем? Или это недоступный ему верх цинизма и пошлого откровения, и они тут изощряются в этом, кто кого перещеголяет? Ну были, он читал, в начале века всякие глупости, типа — прочь стыд, когда совершенно голые люди выходили на улицу или лезли в трамвай, стараясь влепить побольнее, покрепче пощечину общественному вкусу. Но ведь заблуждались уже, пережили, разобрались, одолели. Зачем опять? Или это, как цунами, снова идет разрушительной волной, зарожденной, нет, не в океане, а за ним, и общество бессильно вспомнить и не повторять ошибки, грехи своей молодости? Его больная башка по-прежнему искала смысла, человеческого объяснения всему этому, творящемуся сейчас на сцене, а смысла тут, кажется, и не было, вернее, смысл был в бессмыслице. И все не как у людей… Видно, это принцип такой — можно и нужно то, чего нельзя, никакой нормы, все наоборот. Вот, значит, как обставлена, какими символами обложена их новая музыка? А они еще рассуждают о каких-то протестах, ретивые газеты подхватывают ложь, в которой заточили тут сами себя эти девочки и мальчики с разрисованными лицами и в неряшливо спущенных чулках, эти орущие зрители или слушатели, которые и рады обманываться. Им кажется, что этим они протестуют? Но против чего? Ведь протест во лжи чем-то похож на детскую новогоднюю хлопушку, от которой мало проку, зато много мусора и шума.

А слова, слова в их громкой песне. Они плохо воспринимались, но все же изредка выскакивало сквозь барабанный бой и жесткий ритм нечто вроде: «Плевать, мне плевать!.. На все плевать!.. Пле-е-ева-а-ать!..» Андрей Владимирович даже рифмы не улавливал почему-то. И на рифму небось им плевать. Такая вот вся наплевательская, видно, песня. Других слов было не разобрать.

Он, совершенно оглушенный, затравленно огляделся по сторонам. Зал безумствовал, и он, и каждый, наверное, в этом общем безумстве был страшно одинок сейчас. Ему так вдруг подумалось, потому что безумство разъединяет. Какой-то тип размахивал надетым на палку женским бюстгальтером, словно был один, и некого было смущаться. Подсадная, что ли, утка? Так, видно, задумано, чтобы и на сцене и в зале мотались эти предметы женского туалета. Впрочем, дежурившие по проходам дружинники с красными повязками уже устремились к этому нарушителю порядка с самодельным флагом. А в чем он, порядок, в рок-клубе? Андрей Владимирович отпустил тугой узел галстука и промокнул со лба выступивший пот. Орать, топать ногами, свистеть, значит, можно, дозволяется, а вот лифчик на палку и махать им, как помелом, — это, выходит, ни в какие рамки не лезет, этого нельзя. Нет, надо поесть чего-нибудь либо уходить отсюда навсегда. Голова болела зверски!

Андрей Владимирович, согнувшись в три погибели, поднялся, поставил портфель на сиденье своего кресла и, не обращая внимания на знакомый клич — «не высовывайся!» — сзади, пошел к проходу.

— Я еще вернусь, — безнадежно крикнул он Наденьке, только услыхала ли она, и вообще, было ли ей сейчас до чего-нибудь дело?

В фойе было прохладно и пусто. Какая-то тетечка, очевидно, следящая тут за чистотой и порядком, спросила сочувственно:

— Что одолела окаянная?

Андрей Владимирович кивнул.

— Это, знаете, на любителя, — рассудила тетка и повела рукой, показывая на стены фойе. — И это тоже. К такому своя привычка нужна. А мне так — не поверите! — по ночам иной раз снится. Вон, вон, полюбуйтесь сами!..

Андрей Владимирович, чувствуя, что уши его облегченно отлегают, медленно прошелся вдоль стен фойе, приходя потихоньку в себя. Он понял, что тут еще развернута выставка самодеятельных, наверняка непризнанных художников-модернистов, всех этих гадких утят от мольберта, никак не превращающихся в прекрасных лебедей. Какие-то ржавые селедки совсем не держались, валились с колченогих сине-фиолетовых мрачных столов, смотрели с полотен пустыми глазами люди с рыбьими хвостами вместо ног, над крышей, поросшей телеантеннами, протянута была между печных труб провисающая веревка, а на ней, на фоне ночи, на фоне хмурого Ленинграда внизу, — вон и Адмиралтейство, и Исаакий угадываются, — висело грязное белье. Вот оно откуда!.. Андрей Владимирович пошел дальше. У этих эмансипированных девиц и фантазии своей, оказывается, ни на грош. И вообще у них тут одно перетекает в другое, как призраки, как, наверное, в аду, из живописи на сцену, от головы все, от усталого робкого ума, от воспаленного, хилого воображения. Они протестуют, они…

Как на оазис в этой модерновой пустыне, Андрей Владимирович наткнулся на углубленную, словно вжатую в стену, застекленную витрину, подсвеченную лампами дневного света, в которой были выставлены аляповатые, но такие теперь, в этом окружении, родные, свои, милые кухонные доски, обыкновенные доски, на которых режут хлеб или еще что-нибудь и которые висят у хозяек как украшение на видном месте, разрисованные яркими листьями и цветами. Были и с ягодами, и с грибами, румяными и крутобокими… Боже праведный, что же делают-то они здесь? Андрей Владимирович долго стоял как вкопанный напротив загадочной витрины, неизвестно как попавшей сюда, и вдруг понял, что и эти доски, и все вообще, что вынес народ сквозь века своей великой и трудной истории, через войны и бунты, через мор, голод и лишения, — все эти подносы и шкатулки, платки и игрушки, кружева и хохлому, самовары и пряники, сарафаны, косы, тройки и колокольчики под расписными дугами, прялки и коромысла — все, все, родное, кровное, веками любимое и чтимое, все это лишнее теперь здесь, все тихо, неслышно кричит и стонет, спрятанное за толстое стекло витрины, все уходит, прощается, гибнет, превращается в экзотику, вытесняется громом страшной их музыки, дикими криками, одиночеством безумия, яркими космическими красками их нелепых картин, кривляниями и вздором. Он это вдруг даже не то чтобы понял, нет, а скорее как-то ощутил, почувствовал, почуял, как чуют беду, это страшный уход, вытеснение, гибель. И сам он, наверное, и ему подобные отомрут скоро, как никому не нужные предрассудки, да, вымрут, как динозавры, и перестанут валяться докучливым, догнивающим бревном на столбовой дороге прогресса. Вот они, рожи, размалеванные, бешеные, глупые, вот кубы и плоскости, под стать этим рожам на фотографии, вот простыня на фоне ночи… И нет ему места среди всего этого. Андрею Владимировичу стало вдруг пронзительно, безотчетно тоскливо и хмуро и захотелось уйти, запереться в своем кабинете дома, забиться в угол, сесть за рабочий стол, сунуть нос в любимую, какую-нибудь добрую книгу вроде карамзинской «Истории…», которую можно читать с любого места, все равно хорошо, или в высокого штилем Татищева, или ближе, в «Сказание о Русской земле» Нечволодова, как страус, головой, значит, в песок, — уж оттуда они его долго не выкорчуют. И неужели же все это теперь тоже русская земля?.. Нет, нет, уйти, убежать, зарыться!..

Он до боли в пальцах сжал сцепленные за спиной руки и скрипнул стиснутыми зубами. Вот, наверное, как выглядит взрослая трусость, паника, как отказывает мужество мужчине, вот так это и бывает… Ведь он взрослый, он мужчина, защитник, воин, если понадобится… А если уже понадобилось? Что он может? Уже, не уже, а во всяком случае, кому-то ведь нужно, чтобы нормальные люди вставали, хлопали дверью и, не выдержав этого ада, уходили. Куда? Да никуда! Некуда! Куда же уйдешь из собственного дома, от своих детей? А в доме такое творится…

Обалдеть! Какой прикид! Сплошной попс! Небось у младших братьев штаны стырили. Поначалу эти облезлые кошки, кажись пэтэушницы, Грушенкову не понравились. И это грязное позорное тряпье на веревке… Но потом что-то будто поменялось в нем, произошло что-то помимо воли его и разума, как бы щелкнул невидимый тумблер внутри, — он ведь слышал в себе этот странный щелчок! — и его, как машину, будто переключили на другую скорость, на новый режим работы. Оказывается, это совсем разные вещи — слушать музыку по магнитофону, даже хорошему, и со сцены, в зале, среди таких же, как ты, любителей, фанов, помешанных. Тот сопливый «Сюжет», на который он трижды ходил раньше, просто детский лепет в сравнении с тем, что выдавала сейчас эта бабская банда. А «Завет»? В «Завете» Лида, а так — ничего особенного. Но эти тяжелы!.. И круты!.. Грушенков просто балдел, когда ударница заканчивала музыкальную фразу: «тум-тум-джу-джу-тум!..» Не, правда, пронимало, аж дрожь била по хребту! Где-то в глубине сознания еще теплилась мысль, что группа эта не из самых, что разве могут какие-то девчонки конкурировать с настоящими командами, но жесткий ритм барабанов — ударница у них, конечно!.. — какой-то подземный, как в землетрясение, гул бас-гитары, неистовый голос солистки, срывающийся на визг, мол, мне плева-а-а-ать! плева-а-ать! на все плева-а-ать… — это словно взяло его за шкирку и сначала придавило, как бы сковало, а потом вдруг встряхнуло с невероятной силой один раз, другой, третий, и подчинило — да он и не сопротивлялся уже — понесло куда-то. И он почувствовал странную легкость внутри себя, словно из него вытряхнули все, вывернули наизнанку и так вот выставили потрохами наружу. И уж неважно стало, что он сам и что в нем раньше было. Его просто трясло, било в кресле в сладостной лихорадке, будто не там, на сцене, на гитарах и барабанах, а на нем они играли уже. Его не было вовсе, а был лишь этот ритм, этот барабанный тарарам… Или он уже был не он? Тогда кто же? А никто, наверное. Грушенков восторженно, возбужденно огляделся вокруг и, словно во сне, увидел таких же, как и сам он, обалделых, подчиненных этому властному ритму пацанов, и всех их связывала, роднила музыка, всех колотила невидимая эта лихорадка, озноб, все двигались, двигались, хлопали в ладоши, высоко поднимая руки, что-то лопотали, выкрикивали свое, непонятное в таком шуме и свистопляске, или просто раскачивались из стороны в сторону с закрытыми глазами.

— Пле-е-ева-а-ать! — в последний раз выкрикнула в микрофон солистка, а та, в спущенных чулках, за барабанами, ударница, запустила сначала одну, следом другую барабанную палочку в зал и взвизгнула пронзительно и въедливо в свой микрофон — вот кошара! — словно мокрым пальцем провели по стеклу, так, что мурашки врассыпную по телу.

Кто-то вскрикнул там, куда упали палочки, кому-то, знать, не повезло, и повели этого кого-то из зала затеревшиеся в толпу дружинники, то ли карать, то ли миловать повели, в смысле, оказывать первую медицинскую помощь. Но залу плевать было на потери, зал взорвался, как большой воздушный шарик. Что-то полетело в воздух. Кто-то кого-то толкнул в бездумном азарте, кто-то выбежал в проходы. Грушенков почувствовал, что и его какая-то сила катапультой подхватывает, выдергивает из кресла, что все теперь можно, даже то, чего никогда нельзя, ну взять, например, и раздеться по пояс, и рубашкой махать, как флагом, над головой, или блеять козлом, или хотя бы показать соседу язык… Ну все, все можно! И плевал он на все. Вона как бушуют-то кругом! Ага!.. Да что там…

Пошла новая песня. Откуда-то появились у ударницы еще одни барабанные палочки. Мельком Грушенков, конечно, отметил про себя, что, значит, это у них заранее продуманный такой трюк с палочками-то — дешевка! дрянь! — но новый ритм быстренько взял его в руки, захватил мертвой хваткой, подчинил себе, подавил, сделал с ним что-то страшное. Он был бессилен противиться, он не хотел, он как бы нарочно поддавался, подыгрывал ему, желая лишь двигаться, трястись, кричать, ощущая себя свободным и безнаказанным в этой пронизанной ритмом толпе.

«Чу-джу-джу-джу-тум-м! Чу-джу-джу-тум-тум!..» — выдавала эта сошедшая с ума вместе со всеми ударница.

«Чу-джу-джу-джу-тум-м!..» — откликалось ей в ответ скачущее, съеженное сердечко Грушенкова.